Дэрил Шарп - Кризис среднего возраста. Записки о выживании

— Вы не можете повернуть круг так, как вам хочется. Я написал «мышление» сверху совершенно произвольно; но тогда все остальные функции следует расположить соответственно, в зависимости от того, какая функция оказывается у человека самой сильной.

— Не торопитесь, пожалуйста, — попросил Норман, что-то помечая у себя в блокноте.

— Функция ощущения связана с ощутимой реальностью, с физиологическими ощущениями; она помогает утвердиться в том, что нечто существует. Мышление нам говорит, что это такое. Чувствование сообщает, насколько это для нас ценно, а посредством интуиции, которую Юнг называл бессознательным восприятием, у нас появляется представление, что с этим можно сделать.

— Это слишком быстро, — сказал Норман.

— Ощущение преобладает в деталях, оно дает нам изображение предметов, как на фотопластинке, интуиция — нет: она более интересна при исследовании возможностей. Функция мышления больше оперирует идеями, а чувствование фокусируется на отношениях.

Я подошел к книжной полке.

— Послушайте. — Я открыл «Психологические типы» и прочитал: «Для полной ориентации все четыре функции должны участвовать на равных: мышление должно способствовать познанию и вынесению суждений, чувствование должно нам сообщать, в какой мере и почему тот или иной предмет становится для нас важным или неважным, ощущение должно передавать нам картину конкретной реальности через органы слуха, зрения, вкуса и т. д., а интуиция должна помочь нам догадаться о скрытых в глубине возможностях происходящего, так как они тоже дают полную картину ситуации».

Я закрыл книгу.

— В идеальном случае сознанию должна быть доступна функция, соответствующая данной ситуации.

— Замечательно, — сказал Норман, — но разве такое возможно?

— Может быть, нет. Фактически обычно одна функция оказывается больше развита, чем другие. Она называется главной или высшей функцией.

— Высшей — значит, лучшей?

— Нет. Ни одна функция нисколько не «лучше» любой другой; высшая — значит, она чаще всего применяется.

— А что происходит с другими функциями, которые остаются неразвитыми?

Я улыбнулся.

— Они приводят вас в затруднение. Они действуют на вас исподволь. Внезапно они прорываются на поверхность. Особенно подчиненная функция — та, которой человек уделяет меньше всего внимания. Всегда есть функция, противоположная высшей.

Например, концентрация внимания только на мышлении всегда сопровождается подчиненностью чувствования, а очень хорошо развитая функция ощущения препятствует интуиции. И, конечно же, наоборот.

— А как типология связана с моим состоянием, которое вы называете кризисом среднего возраста?

— Я как раз подхожу к этому, — сказал я. — Часть проблем, вызывающих обострение состояния, связана именно с теми функциями, которыми пренебрегали; в конечном счете они требуют своего признания. Это очень болезненный процесс. В таком случае человек обычно проецирует причину своей боли на кого-то другого.

Но фактически это какая-то часть личности, которая добивается признания и принятия. Помните: все, что вы обычно скрываете и не признаете в себе, — это ваша тень. Она включает в себя подчиненную функцию. Нервный срыв — это действительно благодатная ситуация, ибо огромное количество энергии связано именно с подчиненной функцией. Процесс ее осознания открывает человеку новый взгляд на жизнь.

Я мог бы написать еще одну книгу на эту тему, но сконцентрировал свое внимание на Нормане.

— А могут быть две развитые функции? — спросил он.

— Да, одна из функций, которая не является противоположной главной функции, часто развита довольно хорошо. Например, мышление хорошо сочетается с ощущением и интуицией; если ощущение является высшей функцией, то хорошими вторичными функциями могут быть мышление или чувствование, и так далее.

Я нарисовал другую схему.

— Тогда у вас получается картина, похожая на эту диаграмму:

у человека, увлеченного спекулятивным, абстрактным мышлением, интуиция и мышление действуют вместе; мышление и ощущение, соединяясь, дают эмпирическое мышление и так далее.

Норман изучал мой рисунок.

— Откуда вы знаете, какая ваша функция является высшей, а какая — подчиненной?

— Это непросто, — ответил я, — потому что, когда человек находится под воздействием комплекса, все его функции эмоционально искажаются. Мы не можем видеть объективной картины, не можем думать, испытывая гнев; даже ощущение счастья окрашивает способ, нашего чувствования людей и неодушевленных предметов; мы не можем оценить объективно, что для нас приемлемо, если мы вышли из себя; и все наши возможности сразу исчезают, когда мы находимся в депрессии. У вас не может быть полной уверенности в том, что вы действуете правильно, если на вас оказывает влияние комплекс.

— Теперь я совсем запутался, — сказал Норман.

Хорошо, подумал я. Мудрость начинается с путаных мыслей.

— Применение модели Юнга — это способ самонаблюдения в повседневной жизни.

— Как это происходит? — спросил Норман.

— Вступая во внешний мир, вы себя спрашиваете: «Как мне поступить в этой ситуации или с этим человеком? Что это даст? Действительно ли мои поступки и способ моего самовыражения отражают мои суждения (то есть мышление и чувствование) и мое восприятие (то есть ощущение и интуицию)? А если нет, то почему? Какие комплексы активно воздействуют на меня? На что именно? Как и почему у меня все запуталось? Что это говорит о моей психологии? Что я могу с этим сделать? Что я хочу с этим сделать?»

Норман задумался.

— А что вы скажете об интроверсии и экстраверсии? — спросил он.

— Хороший вопрос. Это два совершенно противоположных способа адаптации к миру. Интроверт нетороплив и погружен в себя; экстраверт открыт и всегда готов действовать, любит встречаться с людьми. — Я задумался. — Это слишком грубое упрощение; лучше почитайте Юнга.

— Как вы думаете, понимание типологии помогло бы мне и Нэнси? — спросил Норман.

Я кивнул.

— Возможно. Все может быть. Вы можете подумать об этом, имея в виду ваших детей. Иначе у вас могут появиться ожидания того, что просто не может случиться.

Норман сложил свои записи в папку, собираясь уходить.

— У вас есть друзья, которые никогда не слышали о типологии Юнга?

— Да, конечно.

— Как вы их терпите?

Я пожал плечами:

— Я играю с ними в покер. И выигрываю.

Норман положил мою книгу о психологических типах в свою папку. В дверях он остановился.

— Итак, по вашему мнению, к какому типу отношусь я? спросил он.

Я ждал этого. Норман захотел сэкономить на своей работе.

— Я не знаю. У вас не наблюдается явно выраженных функций. Вы еще воплощаете в себе кастрюлю кипящего супа.

Он вздрогнул.

— Только не принимайте это на свой счет. — Я пожал ему руку. — Такими являются подавляющее большинство людей.

Всю последующую ночь я мысленно возвращался ко времени, когда жил с Арнольдом в Цюрихе. Общаясь с ним, я приблизительно столько же узнал о типологии, сколько читая Юнга.

Арнольд был восторженной интуитивной личностью. Когда он приехал, я встретил его на станции. Это был третий поезд, который я встречал. Соответственно типу своей личности, в своем письме он не указал номер поезда. Соответственно типу своей личности, я его ждал.

— Я снял дом в деревне, — сказал я ему, взяв его чемодан. Замок на чемодане был сломан, а стягивающие ремни разорваны. Одного колесика не хватало. — Двенадцать с половиной минут на поезде, который никогда не опаздывает. В доме зеленые ставни и обои в горошек. Хозяйка была очень добра, и мы можем изменить обстановку в комнате так, как хотим.

— Отлично, — отозвался Арнольд, держа газету над головой.

Дождь лил, как из ведра. Он был без шляпы и забыл взять с собой плащ. Слава богу, на нем были шлепанцы. Мы не могли найти его багаж, так как в соответствии с регистрацией, его должны были доставить в Люцерну.

— Что Люцерна, что Цюрих, — это все равно Швейцария, сказал он философски.

Сначала это меня немного изумляло. В то время мы еще не слишком хорошо знали друг друга. Я не знал, что от него можно было еще ждать. У меня еще никогда не было таких близких отношений ни с одним человеком… скажем, так не похожим на меня.

Для Арнольда время не значило ничего. Он пропускал поезда, не обращал внимания на условленное время встречи. Он всегда опаздывал на занятия, а когда, наконец, нашел себе подходящую комнату, то не знал, о чем писать. Был ли у него целый чемодан денег или не было ни гроша, — все равно у него никогда не было никакого бюджета. Он был не в состоянии отличить запад от востока и мог потеряться в любом месте, выйдя из дома. А иногда и внутри дома.