Чашка теплого света. Как найти внутреннюю опору и научиться беречь и ценить себя - Марита Захарова

Светосила пробуждения

Свет не исчезает. Не ломается. Даже если ломаешься ты. Он преломляется. Свет проходит через нас не только как образ. Много лет прошло с того дня, когда я умерла. Почти умерла. Помню каждую секунду ухода, помню холод и свет. Но вернулась – вернее зачем-то меня вернули.

Мне было 19. И, конечно же, я влюбилась – как положено в этом возрасте – неправильно, больно, насмерть. Он был старше. Его имя появилось в моей жизни как шепот, предчувствие. Оно звучало в разговорах подруг, отзывалось в сердце неясной тревогой. Витало в воздухе. Мы будто танцевали вальс невстреч: он уходил, когда я приходила, растворялся в городской суете, прежде чем я могла его заметить. А потом мы встретились.

Я знала, что это он, еще до того, как увидела его. Стояли лицом к лицу – два магнита, две половинки одной беды. Смотрели друг на друга, будто узнавая что-то давно забытое. Он спросил телефон. И начались самые странные отношения в моей жизни. Как наваждение. Красивая история для фильма, но не для жизни.

Ему было 33 – возраст Христа, возраст искушения. Сын от первого брака, мечта о дочери – всё как полагается. А я? Я просто сгорала. Слышала его машину за квартал, подбегала к телефону до того, как раздавался звонок. Мое тело разлеталось на миллиарды пикселей от каждого прикосновения. Я буквально ослепла, оглохла – ничего, кроме него, не существовало в мире.

А потом пришла Пасха. Солнце плескалось в окнах, заливая мир той особенной золотистой радостью, что бывает только в праздник.

Я спускалась по лестнице, и каждая ступенька пела под ногами, словно колокольный звон. В руках нарциссы и пухлые куличи. И вдруг резкая боль. Я схватилась за живот, попыталась удержаться за перила, реальность, жизнь – но цветы уже падали, кружась в медленном танце. Их лепестки – такие хрупкие, такие живые – устилали ступени. И я опустилась следом – тихо-тихо, будто погружаясь в теплую воду. Разрыв маточной трубы. Срочная операция.

Я слышала, перед тем как уйти, люди чувствуют необъяснимое спокойствие. Я не помню. Помню только, как открыла глаза в мире, где вместо нарциссов были капельницы, а вместо весеннего воздуха – стерильная тишина реанимации. И медсестра – как ангел в белом, – трясет за руку, улыбается. Врач сухой, как бумажный бланк. Говорит: внематочная беременность, разрыв трубы, резекция яичника. Говорит, а я даже не понимаю, что про меня.

Но этого было мало. Часть вторая. Молодой хирург, неопытные руки, забытый тампон – как горькая ирония судьбы. Как в дурном анекдоте, только не смешно совсем. Перитонит, парез кишечника. И снова режут. Снова операция. Это потом я узнала, что 90 из 100 в таких случаях уходят навсегда. Но, возможно, именно в этом и заключается чудо: когда математика уступает место надежде.

Я не знаю, как за меня боролись врачи. Но видела, как за меня вступились ангелы. Нет, никаких крыльев и нимбов не было, только свет – живой, пульсирующий. Я видела всё сверху. Всё стало белым, гулким, как будто я провалилась в вату. Не было страха. Только странное спокойствие и ощущение, что всё далеко. И тихо. А потом резкий рывок. Возврат. Как будто меня выдернули обратно. Я открыла глаза. Своей боли. Она прошивала тело раскаленными иглами. Приходила волнами. Дикая, первобытная. Я жила от укола до укола.

Говорят, когда достигаешь дна – можно оттолкнуться. Но я просто лежала. И не отталкивалась. Потому что не было дна. Я проваливалась всё глубже. В зыбучий песок, где каждая клетка кричала в пустоту. Но приходило обезболивающее. Мне кололи какой-то особенный препарат. Для тяжелых случаев. Холодок по спине. Тепло. Тело проваливается в никуда. А потом снова всплытие. Снова я. Снова боль. Снова считаешь минуты до укола.

После было полотно диагнозов, но один особенный, как приговор: «Ты больше не сможешь иметь детей». Зачем-то врач сообщил об этом моему возлюбленному. Он посмотрел мимо меня и сказал, что ничего мне не обещал. Его красивая BMW растворилась в городском мареве, будто ее и не было.

Жизнь словно остановилась. Я не могла ни есть, ни пить, ни двигаться. 42 килограмма живого веса – скелет, обтянутый кожей. Обезболивающие не помогали, слезы кончились. Часами разглядывала пятна на потолке, как будто в них прятался ответ на вопрос «За что?». Мама заставляла вставать, чтобы не было спаек. Но разве важны какие-то там спайки, когда в твоей голове маятник, что не будет детей. Полгода я училась заново ходить, дышать, жить. И главное – находить причины продолжать этот путь.

С болью я как-то научилась справляться. А вот с зеркалом не вышло. Отражение – чужое, незнакомое. Не мое. Швы – красные, злые, как след от кнута, – рассекали живот. Думала, больше никогда не смогу раздеться перед мужчиной, носить бикини, оголить живот. И как жить дальше, если ты больше как бы уже не женщина. Вопрос бился в виски: «Почему я? За что?» Ответа не было. Только память – острая, как скальпель – о той стороне. О холоде. Свете. Пустоте. И о чем-то большем.

Теперь я знаю: это было не наказание. Перерождение. Смерть и воскресение в одном флаконе, как любят писать в глянцевых журналах. Только журналы вряд ли знают, что говорят. А я знаю. Я тогда не плакала. Я боролась. А сейчас взяла на руки ту девочку и помогла ей встать. Часть меня действительно умерла там, под капельницей, среди белых стен и запаха хлорки. Но другая – расправила крылья и взлетела.

Именно тогда я поняла: внутри есть что-то, что не гаснет. Не растворяется в темноте, не уходит вместе с последним вдохом. Это свет, который ты не видишь, пока вокруг не станет слишком темно. Сила, которую ты не чувствуешь, пока всё не становится слишком тяжело. Это светосила пробуждения.

В каждом из нас есть кванты света – биофотоны, мельчайшие вспышки энергии, которые излучают наши клетки. Они взаимодействуют с миром так же, как фотосинтез в листьях, как звезды во Вселенной. Мы буквально состоим из света. Я это видела. Я это знаю.

Только странное спокойствие и ощущение, что всё далеко. И тихо. А потом резкий рывок. Возврат. Как будто меня выдернули обратно.

* * *

по ту сторону. рассказать, как там? попадаешь будто на