Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Представьте себе, как младенец и мать играют в прятки. Предположим также, что взаимодействие матери и младенца во время этой игры вписывается в рамки того, как они обычно взаимодействуют. В этом примере диады «мать – младенец» игра продолжается до тех пор, пока не наступит момент «подглядывания», когда ребенок отворачивается, сосет большой палец и смотрит в пространство. Правильно настроенная мать понимает, что ребенок чрезмерно взволнован, и пытается успокоить себя. Мать перестает играть, откидывается на спинку стула и спокойно наблюдает. Через секунду ребенок поворачивается к ней и смотрит снизу вверх с заинтересованным выражением лица, провоцируя мать подойти ближе, улыбнуться и сказать что-то вроде: «Привет, милая, ты вернулась». Малыш улыбается и воркует в ответ. Ребенок снова засовывает большой палец в рот, отводит взгляд, а мать ждет. Через несколько секунд младенец снова поворачивается к матери и они оба улыбаются.
Троник описывает этот сценарий как настроенное поведение, при котором мать правильно читает сообщение, которое посылает ей ребенок, а именно что ей нужно успокоиться и регулировать свое эмоциональное состояние. Эмоциональная коммуникация между ребенком и матерью – когда один сигнализирует другому о необходимости перерыва, а другой понимает этот сигнал – это согласованное поведение. Но в другой диаде «младенец – мать», играющей в ту же игру, реакции матери заметно отличаются даже несмотря на то, что ребенок посылает те же сигналы. И снова предполагается, что поведение матери типично для ее взаимодействия со своим ребенком. На этот раз, когда ребенок отворачивается от своей матери, она не оборачивается. Мать наклоняется над ребенком, приближает свое лицо к его лицу и цокает языком, чтобы привлечь внимание ребенка. Младенец продолжает игнорировать свою мать, и в ответ мать придвигает свое лицо еще ближе к ребенку. Малышка гримасничает, начинает суетиться и тычется в лицо матери. Затем она отворачивается от матери и начинает сосать свой большой палец. Как объясняет Троник, эта мать активно игнорирует послание своего ребенка – несмотря на четкий сигнал ребенка о том, что матери следует изменить то, что она делает, – и в результате младенец становится более эмоционально негативным, поскольку пытается справиться с назойливостью своей матери.
Экстраполируя эту и другие ситуации, Троник предполагает, что младенец в первом примере будет чаще смотреть на свою мать, проявлять больше положительных эмоций и испытывать меньше страданий, когда она испытывает стресс. Второй младенец, напротив, будет более замкнутым, чем первый, и проявит больше грусти.
Хорошо это или плохо, но человеческие младенцы созданы для того, чтобы быть чрезвычайно чувствительными к эмоциям своих матерей или лиц, осуществляющих за ними уход. В одном известном исследовании ученые попросили матерей, не страдающих депрессией, притвориться подавленными, когда они общались со своими трехмесячными младенцами. Матери говорили монотонным голосом, отодвигались от своих младенцев дальше, чем обычно, практически не выражали эмоций на лице и не прикасались к своим детям. Всего трех минут этой симуляции было достаточно для того, чтобы младенец встревожился, отвел взгляд от матери и проявил настороженность и отстраненность, периодически пытаясь снова привлечь внимание матери, чтобы заставить ее вернуться к своему обычному поведению. Даже после того как мать «пришла в норму» – улыбалась и прикасалась как обычно – ребенок продолжал страдать. Последствия для дочерей депрессивных или отстраненных матерей очевидны, как и для дочерей тревожных или паникующих матерей (как и для их сыновей).
Еще более удивительно то, что младенец не пассивен во время этих взаимодействий со своей матерью даже в первые месяцы жизни. Исследования показали, что, когда мать полностью настроена позитивно, связь между матерью и ребенком становится по-настоящему диадической уже в трехмесячном возрасте. Джеффри Ф. Кон и Эдвард Троник обнаружили, что в похожем на беседу паттерне взаимодействия матери и младенца, при котором каждый партнер, по-видимому, реагирует на другого, мать и младенец одинаково влияли на направление взаимодействия.
Выражение лица матери, ее голос, ее прикосновения – все сферы общения между матерью и младенцем – учат ребенка гораздо большему, чем просто фраза «я люблю тебя». Мать сообщает ребенку всевозможную информацию о мире и месте в нем ребенка, в том числе о том, хорош ли этот мир, безопасно в нем или опасно. В одном классическом исследовании ученые поместили годовалых младенцев на визуальный обрыв. Затем их матерей проинструктировали сделать так, чтобы выражение их лиц выражало либо счастье, либо страх. Поразительные 74 % младенцев, чьи матери сообщали о счастье (сигнал «все хорошо, милая»), «преодолели» визуальный барьер; ни один младенец, чье лицо матери выражало страх (сигнал «Не ходи туда» или «Стоп»), этого не сделал. Как отмечает Эдвард Троник, примечательно то, что младенцы «активно ищут эмоциональную информацию от другого человека не только для того, чтобы дополнить свою информацию о событии, но даже для того, чтобы переопределить свою собственную оценку события». Я сделала акцент на заявлении Троника, потому что оно действительно говорит нам о силе эмоционального воздействия.
Поскольку материнское и отцовское поведение, описываемое теорией привязанности, закодировано на нейронном уровне в мозге младенца и обеспечивает основу для того, как он воспринимает мир взаимоотношений и реагирует на него, дочери нелюбящих и непривязанных матерей, скорее всего, сами станут нелюбящими и непривязанными матерями. Почему? Потому что механизмы или стратегии совладания, которые они развивали с младенчества по детство в ответ на отношения – общение с навязчивой матерью, эмоционально отсутствующей матерью или даже недоброжелательной матерью, – будут перенесены на их взрослое поведение и отношения, включая материнские, если только они не смогут адаптироваться к новой модели взаимоотношений.
Интервью с определением типа привязанности взрослого дает возможности для анализа статуса привязанности взрослого, рассматривая не только историю о ребенке, но, что более важно, и то, как эта история рассказывается и понимается. Надежно привязанные взрослые рассказывают связные истории о детстве, они способны помещать события в значимый контекст и размышлять об этих переживаниях, даже если некоторые из них были негативными. Важна связность и плотность повествования, а также то, как конкретные события помещаются в значимый контекст и функционируют как история о самом себе. Отношения рассматриваются как нечто ценное.
Напротив, повествование взрослого, испытывающего избегающую привязанность, будет «диссонирующим» по своей природе. Многие из этих взрослых настаивают на том, что не помнят никаких конкретных детских переживаний, сообщают мало деталей и не имеют представления о том, как прошлое повлияло на настоящее. В этих повествованиях «я» часто
