Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

интереса может располагаться тревога, связанная с выбором траектории саморазвития или поиском инвестирования внимания во что-то полезное. Вместо заинтересованной любознательности (как у Алисы в Стране чудес или у хоббита в одноименных повествованиях) человек баррикадируется за тревожным беспокойством в отношении всего. Это ощущение небезопасности, базовое чувство современного человека, фактически блокирует развитие интереса к жизни. В тревожном беспокойстве человек находится в режиме выживания, и базовые потребности выступают ориентиром для выбора и реагирования на те или иные стимулы. Заинтересованная работа мастера выступает ориентиром для исследования связи между индивидуацией процесса освоения технологий, личного интереса и формирующихся в этом контексте ценностных выборов по ту сторону логики саморазвития с привязкой к наращиванию экономических показателей.

Весь поток рассуждений о превращении жизни в саморазвивающееся экономическое предприятие под влиянием неолиберальной идеологии и самого человека в предпринимателя самого себя, распоряжающегося собой исключительно как ресурсной базой человеческого капитала, выводит тему экономических ценностей в статус тотального эквивалента любых культурных, социальных и личностных феноменов. Оккупация экономическим производством внутреннего мира и превращение цифровой среды в огромный маркетплейс претворяет наше существование в тот процесс, где выведение отношений, эстетических и религиозных ценностей, любых форм опыта, выходящих за пределы экономических процессов, становится не просто проблематичным на уровне языка описания, но и на уровне вычленения собственного опыта переживания ценностей иного порядка. Проникновение логики денежных измерений в неэкономические формы отношений и личного переживания производит отчуждение, обезличивает и лишает эти формы опыта их иной, более глубокой ценности[274].

Быть живым – это быть заинтересованным, то есть проявлять интерес к себе, к другим и самой жизни. Самоотчуждение субъекта достижений снижает интерес к тому, что ты делаешь и как живешь, но увеличивает необходимость принуждать себя к той форме саморазвития, где обезличенные количественные показатели оказываются единственным способом саморегуляции. В свою очередь, возвращение к заботе о себе с опорой на идею достаточно хорошей жизни оказывается не только отказом от потребительско-трудоголической гонки, но и интересным обнаружением разных граней жизни и вариативности того, как именно эту жизнь можно проживать. В фильме «Идеальные дни» мы видим небогатую жизнь человека, который просыпается и засыпает с глубоким интересом ко всему. Он проживает жизнь в широкой палитре тонких эстетических и эмоциональных переживаний, выполняя свои рабочие обязанности, слушая музыку по пути на работу, наслаждаясь лучами солнца, проникающими сквозь листву во время обеденного перерыва, и общаясь с племянницей во время прогулки на велосипедах. Везде проживается жизнь в разных ее гранях и аспектах. Все это служит примерами возвращения жизни статуса достаточно хорошей. Дружеское отношение к себе оказывается терапевтической перспективой для эмансипирующей трансформации саморазвивающегося субъекта достижений в экологичного субъекта заботы о себе.

§ 35. По ту сторону общества спектакля. Возвращение интереса к прозе жизни

Диспозитив перформативности обрекает каждого на избыточную проявленность (хочешь не хочешь, но надо быть на виду) и словно утверждает искаженно понятую максиму английского мыслителя Джона Беркли «существовать – значит быть воспринимаемым». Странно, что любители проявленности еще не форсят это в качестве манифеста нужды в прокачке личного бренда и генерации непрерывного перфоманса в своих социальных сетях. Навязчивая перфомативность усиливается день ото дня, по мере того как к человеческим производителям визуального контента подключаются технические агенты-нейросети, готовые без устали генерировать потоки визуального 24/7. В этой избыточной вакханалии непрерывной визуализации происходит порабощение воображения и восприятия волшебством спектакля.

Диспозитив перформативности действует в двух ключевых направлениях, лишая субъекта заботы возможности занять активную позицию в управлении своей жизнью с опорой на персональный нарратив, а также воображения, помогающего двигаться к своим мечтам и реализации желаний. С одной стороны, это конвертация внутренней жизни в сториселлинг, а с другой, превращение повседневных практик в реалити-шоу. Оба направления исключают жизнь за пределами необходимости непрерывно представлять себя другим ради создания продающих образов с последующей конвертацией полученного внимания в какую-либо личную выгоду для себя. Сториселлинг как технология создания продающих текстов оборачивается, с одной стороны, продающими рекомендациями самопомощи в духе «денежных чакр» и другими инструментами манипуляции сознанием, но с другой стороны, проникает в биографию человека в качестве зрителя, подчиняя его логике самоотчуждения различных «воронок» и «прогревов». Нужда превращать лайфстайл в реалити-шоу также создает особую форму жизни, где многочисленные подражатели искусству перфоманса соревнуются в создании перформативной аутентичности на продажу, принуждая себя использовать жизнь как ресурс для создания дешевых тикток-сериалов разной степени кринжовости.

Важно отметить: в контексте осмысления общества спектакля Ги Дебор подчеркивал, что спектакль – это новая форма технологии производства в капитализме[275]. Его мысль разворачивалась вокруг именно этой формы видимости в политико-экономическом контексте. Вульгарное толкование всякой перформативности как способа представлять себя другим – в духе тотальной оккупации спектаклем всех сфер жизни всякого человека – является искажением самой идеи, нуждающейся в деконструкции для лучшего понимания того, как именно субъект заботы может осуществлять помощь себе и управление своей жизнью, не включаясь в мнимую тотальность диспозитива перформативности.

Однако важно отметить, что включение – в качестве производителя контента или зрителя – в непрерывное реалити-шоу с продающим сторителлингом в социальных сетях лишает самой возможности проживать собственную жизнь изнутри и даже формировать субъективную позицию. Унифицированные технологии «проявленности» и «прокачки личного бренда» исключают опыт интимной жизни и выворачивают в публичное пространство абсолютно все, требуя следовать трендам «продающей искренности» и навязчивой исповедальности. Психоаналитик Дональд Винникотт, описывая младенца, который нуждается в матери для удовлетворения своих потребностей, пишет о гармонии присутствия и отсутствия матери как об условии, с одной стороны, помощи и участия в развитии ребенка, а с другой – предоставлении возможности развиваться самому. Эта метафора наглядно иллюстрирует уместность и контекстуальность любых событий, проявлений и участия, а также их категорическое отсутствие в цифровое среде, где непрерывность потока продающих образов погружает в глубокий транс и устраняет саму перспективу формирования пространства своей внутренней жизни, на основе которой только и может разворачиваться процесс персональной субъективации и последующей рефлексии, проживания и принятия собственных решений в качестве субъекта заботы о себе. Эта тема беспокойной гиперопекающей матери как образа исключения самой возможности быть одному и быть «оставленным в покое» может быть экстраполирована в контекст капиталистической сервисной экономики, которая вновь и вновь осуществляет перформативные интервенции во внутреннюю жизнь, лишая субъекта не только интерпретативного суверенитета в попытках построить персональную герменевтику, но и лишая всякой надежды на свое личное будущее в инерции подталкиваний к очередному акту потребления или демонстрации себя по лекалам коучей личного брендинга. В связи с чем приведу слова Марии Риты Кель на тему парализации субъекта желания и проблематичности всякого