Уильям Лобделл - Теряя веру Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни

«Твоя задача — сообщать о новостях, а героями новостей пусть будут другие» — вот первое, чему учат журншиста на заре его карьеры. Лишь изредка, когда этого никак не избежать, мы неуклюже упоминаем о себе в третьем лице: «Мэр пригласил посетителя к себе в кабинет, вручил ему председательский молоток и сказал. ..|> Журналист подобен «четвертой стене» в театре: его э|адача — оставаться невидимым. Но теперь мне предстояло стать не «стеной», а актером на сцене, не посредником, а героем собственного сюжета.

Для начала нужно было разделаться с сомнениями. Зачем мне это? Ведь очень может быть, что результат меня вовсе не порадует. Верующие заговорят о моем «духовном провале», возможно, назовут меня предателем христианства. Или даже орудием дьявола. Меня будут высмеивать. Скажут, что мне место в аду. Даже Иисус говорил, что единственный непростительный грех — хула на Духа Святого!

Я спросил себя, зачем хочу об этом написать. Разобраться в собственном духовном пути — верно; но плоды этого труда не обязательно выносить на публику. Как журналист, я хотел это сделать, потому что видел, что это интересный сюжет. Но это еще не все. Были и иные мотивы.

Я догадывался, что есть и другие люди, борющиеся со своими сомнениями в Боге и религии; но они чувствуют себя одинокими и предпочитают держаться в тени — как и я еще совсем недавно. Мне вспоминалось, какое облегчение я испытал, услышав монолог Джулии Суини «Прощание с Богом». Быть может, мой рассказ тоже поможет другим?

Было у меня и еще одно, не столь благородное желание: показать всем, как люди, называющие себя христианами, отняли у меня столь дорогую мне веру. Если уж человек, так жаждавший верить, как я, ушел разочарованным — значит, с христианством в нынешней его форме что-то очень не в порядке, и кто-то должен указать на это верующим. Отчасти я чувствовал себя, как тот мальчик, что кричал: «А король-то голый!» — хоть и не строил иллюзий, что мои откровения кому-нибудь откроют глаза. Но, так или иначе, высказаться стоило.

Я распечатал сотни статей, заметок и репортажей, опубликованных мною за восемь лет работы на религиозном поле, и углубился в их изучение. Листал старые черновики. Вглядывался в фотографии, иллюстрирующие мои публикации. Чертил схему своего духовного пути, отмечал на ней ключевые моменты. Встречался со старыми друзьями и знакомыми, расспрашивал об их воспоминаниях. Я собирал материал для надгробного слова своей вере: ощущение сюрреалистическое и невыносимо печальное. Какая-то часть меня все еще не могла поверить в происшедшее: особенно когда я оживлял в памяти восторги первых своих репортажей, в те дни, когда еще и представить не мог, какие скорби принесет мне эта работа. Порой я с презрением, даже с отвращением смотрел на самого себя — на свою наивность, слепую веру, на упрямую приверженность религии, на годы, потребовавшиеся мне, чтобы признать, что моя вера утрачена. В таком виде я сам себе не нравился и боролся с искушением подправить свой образ, чтобы выйти симпатичнее.

Верьте или нет, но в эти дни я обрел нового спасителя — Говарда Стерна, радиоведущего. Говарда часто критикуют, в числе прочего, за «примитивность и пошлость», однако критики не замечают того, за что Говарда любят миллионы людей — его потрясающую откровенность в эфире. Очень немногие из нас честно рассказывают о себе даже ближайшим друзьям; а Говард изо дня в день излагает слушателям самые темные свои мысли и неприятные секреты. Его программа — настоящий поток сознания, не сдерживаемый никакими правилами и приличиями. Послушайте Говарда — и тут же узнаете, что в детстве отец постоянно его критиковал, чем и породил в нем неуемную жажду успеха; что он ненавидит свою нескладную фигуру, огромный нос и маленький член; что он четыре дня в неделю ходил к психиатру лечиться от нарциссизма — не вылечился, зато стал хорошим отцом; что его возбуждают лесбиянки и нравятся звуки пердежа; что подружка-модель ему надоела и в последнее время по ночам он все чаще играет в компьютерные шахматы, вместо того чтобы ложиться с ней в постель...

Послушайте Говарда пару недель — и вполне возможно, что, сами того не желая, вы сделаетесь чем-то на него похожи. Когда человек честно рассказывает о своей жизни, своих неудачах, страхах и предубеждениях, в такой откровенности есть что-то очень привлекательное. Не случайно нас так трогают и эмоционально заражают чужие откровения, будь то «свидетельства» в церкви или рассказы о себе на собраниях анонимных алкоголиков. Человек, откровенно рассказывающий о себе — даже о самых отвратительных своих поступках, — всегда становится для нас более человечным, более симпатичным и привлекательным. Каждому из нас случалось и попадать в смешные или унизительные переделки, и делать гадости ближним, и мы восхищаемся теми, у кого хватает смелости признаваться и в том, и в другом. Однако откровенничать о себе в церкви, на собрании анонимных алкоголиков или в кабинете психотерапевта — одно дело, а на глазах у широкой публики — совсем другое!

Когда я писал эту статью, Говард Стерн стал для меня образцом. Он неизмеримо честнее среднего католического епископа. Я снова и снова возвращался к тексту, переписывал каждый абзац по несколько раз, стараясь как можно точнее отразить свои чувства, сделать его более откровенным — более «говардовским». Некоторые эпизоды моей истории пришлось опустить: люди, в них участвовавшие, не хотели, чтобы я переносил частные беседы с ними на бумагу. Но, если не считать этого, я старался ни в чем не кривить душой. Наконец статья в шесть тысяч слов была готова. Роджер Смит провел над ней хирургическую работу — практически безболезненно сократил до более приемлемого размера в 3800 слов. Оставалось лишь дождаться публикации.

***

Нет ничего хуже в работе журналиста, чем этот зияющий провал между этапом редактирования статьи и ее публикацией. Ощущение такое, словно ты подплываешь к водопаду, не обозначенному на карте, и вот-вот пройдешь точку невозврата. В этот момент моя тревожность расцветает пышным цветом: сидя дома (или в ресторане, или в холле кинотеатра), я хватаю распечатку статьи, начинаю снова проверять и перепроверять факты, мучаюсь над каждой фразой, стараясь сделать ее точнее и отразить все нюансы. Если успеваю отловить какие-то ошибки до половины одиннадцатого вечера, звоню в редакцию и умоляю внести последние изменения. После этого редакция отправляется спать, а я еще долго сижу без сна и перечитываю свой труд.

Накануне публикации этой статьи я чувствовал себя так, словно в утлой лодчонке приближаюсь к Ниагаре. Внутри у меня все сжималось. Спросите журналистов, пишущих о религии, они скажут вам, что самые злобные письма приходят им от верующих, считающих, что журналист оскорбил их религиозные чувства. Религиозное рвение делает из мухи слона: самые мелкие ошибки, предрассудки, неуважительные выражения в глазах верующих принимают чудовищные размеры. А я решился выложить напрямик все свои мысли и чувства о религии людям, которые считают свою веру святыней! Голова у меня шла кругом, стоило задуматься о том, как они это воспримут. Статья тут же разлетится по Интернету, начнутся обсуждения... ох, что будет! В одиннадцать часов вечера, когда Грир уже собралась тушить в спальне свет, я пожаловался ей на свои муки.

— Ну, теперь-то что толку об этом беспокоиться? — жизнерадостно откликнулась она. — Ты ведь уже ничего не можешь изменить.

Спасибо, родная! В этом-то и проблема! Я уже ничего не могу изменить и при этом все яснее понимаю, что сделал глупость. Спрашивается, кто меня за язык тянул? Ну что я за идиот?!

Всякий раз, попав в беду, я вспоминаю случай, произошедший со мной в восьмом классе. Мой лучший друг Джон Шлеймер ночевал у меня, и я предложил сыграть в интересную игру. Проверка на храбрость: кто поднесет зажженную спичку ближе к запалу петарды? Я даже вызвался попробовать первым. Чиркнул спичкой, поднес ее вплотную к шнуру М-80... и вдруг услышал: «С-с-с-с-с...» — тошнотворное шипение горящего шнура. Внутри у меня все упало. Мир вокруг замер, словно в замедленной съемке. Я сжал шнур пальцами, надеясь его загасить. Но шнур прогорел прямо у меня в руке. Оставалось несколько секунд. Петарда стояла на подоконнике в спальне, примерно на уровне моих глаз. Было десять вечера. В соседней спальне спали родители. Я схватил М-80, чтобы швырнуть его в дальний угол. Помню при этом свою мысль, очень ясную и отчетливую: «Ну что я за идиот!»

Петарда взорвалась у меня в руке. В шоке, оглушенный грохотом, я разжал руку и пересчитал пальцы. Как ни удивительно, все пальцы были целы. Сжатый кулак смягчил силу взрыва. Ладонь моя превратилась в дымящееся мясо. В следующий миг пришла боль, и я завопил благим матом: «Я идиот! Я идиот! Я идиот!»

Что-то подобное чувствовал я и сейчас, ожидая выхода своей статьи. Попытался лечь в постель — но скоро понял, что заснуть не удастся. В полночь встал и принялся проверять сайт «Лос-Анджелес тайме».