Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

писем, является практически единственной формой общения самого Сенеки. В первом же письме Сенека призывает своего товарища: «Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали и крали…»[165] Во втором письме, поощряя Луцилия за то, что он не перемещается с места на место и живет оседло, мыслитель пишет ему: «Ведь такие метания – признак больной души. Я думаю, первое доказательство спокойствия духа – способность жить оседло и оставаться с самим собою»[166]. В седьмом письме, наставляя своего товарища бежать от толпы, Сенека пишет: «Уходи в себя, насколько можешь»[167]. В восьмом письме на недоумение Луцилия, выраженное в словах: «Ты приказываешь мне избегать толпы, уединиться и довольствоваться собственной совестью», римский стоик отвечает: «То, к чему я тебя склоняю, скрыться и запереть двери, – я сам сделал, чтобы многим принести пользу»[168]. Польза заключается в том, что Луций Анней Сенека проводит почти все свое время за чтением книг, выбирая из них бисер философской мудрости прошлого ради наставления потомков. В этом смысле уединение, к которому призывал Сенека Луцилия и в котором пребывал сам, «скрывшись и заперев двери», не является эгоистическим самолюбованием. Это не изоляционный отказ от всякого рода общения, это призыв к нерасточительности себя, к проявлению «заботы о себе», которая невозможна без уединения, но в то же время сам факт переписки между двумя родственными по духу мыслителями свидетельствует о том, что существует определенная мера между уединением и общением. Нет проповеди изоляции, но нет и призыва к праздности и бестолковому времяпрепровождению. Сам стиль жизни выражен во фразе-манифесте Сенеки: «Стань рабом философии, чтобы добыть подлинную свободу… Потому что само рабство у философии есть свобода»[169]. Этот эмансипирующий эффект оказывается одним из ключевых лейтмотивов в практике философского существования позднеантичных философов. Нечто подобное находим у Эпикура в его осмыслении связи между философией и жизнью занятого ею человека, который уверяет своего собеседника по переписке в том, что философия связана со здоровьем души[170].

В свете современной популяризации стоицизма стоит привести ряд призывов к умеренности, которые можно встретить на страницах античных философов разных школ, видевших в достижении меры и внутренней безмятежности цель любых духовных упражнений и практики философской жизни в целом. Сенека говорит об определенной умеренности во всем, потому как главная цель жизни стоика – «жить в согласии с природой», и поэтому неприемлемо все то, что этому тезису противоречит. Далее он добавляет: «Но противно природе изнурять свое тело, ненавидеть легко доступную опрятность, предпочитая ей нечистоплотность, избирать пищу не только дешевую, но и грубую и отвратительную. <…> Философия требует умеренности – не пытки»[171] (письмо V). В другом месте он говорит: «Держите тело в строгости, чтобы оно не перестало повиноваться душе: пусть пища лишь утоляет голод, питье – жажду, пусть одежда защищает тело от холода, а жилище – от всего ему грозящего. А возведено ли жилище из дерна или пестрого заморского камня, разницы нет: знайте, что под соломенной кровлей человеку не хуже, чем под золотой. Презирайте все, что ненужный труд создает ради украшения или напоказ. Помните: ничто, кроме души, не достойно восхищения, а для великой души все меньше нее»[172] (письмо VIII). Потому как «то, чего требует природа, доступно и достижимо, потеем мы лишь ради избытка»[173] (письмо IV).

Даже в отношении внешнего вида он дает своему товарищу определенные рекомендации: «Избегай появляться неприбранным, с нестриженой головой и запущенной бородой, выставлять напоказ ненависть к серебру, стелить постель на голой земле – словом, всего, что делается ради извращенного удовлетворения собственного тщеславия. Ведь само имя философии вызывает достаточно ненависти, даже если приверженцы ее ведут себя скромно; что же будет, если мы начнем жить наперекор людским обычаям? Пусть изнутри мы будем иными во всем – снаружи мы не должны отличаться от людей»[174] (письмо V). Философия, призывающая к особому образу жизни и требующая изменения человеческой жизни, не может быть симпатична большинству людей, идущих на поводу у своего неразумия и мнений толпы. Этот ряд сентенций представляет собой краткое изъяснение сути стоической практики жизни, для которой лейтмотивом представляется максима: существование, подчиненное философскому разуму, должно быть умеренным.

Размышляя о специфической взаимосвязи между дискурсивными и духовными практиками в античной философии, Фуко делает вывод:

…смысл вопроса, которым задаются греки и римляне по поводу субъекта и его поступков, в том, чтобы знать, в какой мере знание истины, говорение истины, следование истине и осуществление истины позволяют субъекту не только поступать так, как он должен, но и быть таким, каким он должен и хочет быть[175].

В этом образе философской жизни разворачивается многообразие сценариев и практик того, как именно действует и конституирует субъект в рамках того или иного мировоззрения, определяющего его стиль существования. Более того, нарративы и духовные упражнения формируют ценностно-смысловые установки заботы о себе в терапевтическом ключе. Идея здоровья души и достижения безмятежности в качестве гармоничного состояния внутренней жизни в согласии с умеренностью оказывается лейтмотивом искусства существования у стоиков, эпикурейцев, скептиков и в других школах античной философии не меньше, чем в раннехристианских практиках религиозной жизни, ориентированной на спасение души.

Внутри стоического «философского образа жизни» познающий движется к истине таким образом, что это движение неизбежно затрагивает самый корень его собственного существования и, по сути, есть именно движение к себе, к истинности своего бытия. Решение метафизических вопросов оборачивается решением вопросов экзистенциальных, и здесь проступает некая потеря границы между дискурсивной практикой философствования как интеллектуальной деятельности и специфической организацией повседневной жизни. Философские нарративы вокруг практик заботы о себе в своих базовых теоретических положениях и определенных стратегиях герменевтики себя предстают как организация опыта жизни через разумную интенсификацию отношений субъекта с самим собой. Это означает, что управление своей жизнью и весь репертуар духовных упражнений в разных школах античной философии оказываются способами проявить заботу о себе с целью достижения того устроения внутренней жизни, где безмятежность и ощущение согласованности своих действий с природой вещей оказываются желанным результатом практики философского существования.

Вернуться к себе, к тому бесстрастию, которое предстает как жизнь в согласии с природой, – это не что иное, как излечение от душевных недугов, болезни духа, избавление от неразумия (Сенека, Эпиктет). Первичная цель – выйти из состояния мятежности, пустых страхов, которыми обеспокоена неразумная душа, восстановить правильное понимание происходящего, и в итоге выйти из неразумного состояния и обрести разумное устроение (Марк Аврелий). И