Николай Капченко - Политическая биография Сталина

К тому же в самой Грузии национализм не играл сколько-нибудь большую роль в общественной жизни. В своем подавляющем большинстве грузины осознавали, что присоединение к России спасло страну от порабощения со стороны соседних мусульманских Ирана и Турции, войска которых многократно на протяжении целой череды веков опустошали грузинские земли, а сама она не раз была в вассальной зависимости или под прямым господством персидских шахов и османских султанов. Принципиальное значение имело и то, что Грузия, как и Россия, была православной страной, что создавало предпосылки для налаживания дружественных отношений между их народами. Население грузинских городов состояло в своем большинстве не из самих грузин, а было смешанным, с преобладанием русских, армян и т. д. Словом, не мононациональный и довольно пестрый состав населения создавал объективные предпосылки для мирного сожительства различных национальностей. Добавим к этому, что процесс русификации, проводившийся Закавказье, не носил откровенно грубого и неприкрытого характера и не воспринимался широкими слоями населения в качестве акта подавления их национального самосознания. Хотя, конечно, он не мог не нанести определенного ущерба престижу русских, в силу не зависящих от них причин расплачивавшихся за меры царского правительства. Вместе с тем приобщение к русской культуре, влияние русской и грузинской культуры друг на друга, определенное переплетение и взаимодействие этих культур, в особенности литератур, со всех точек зрения было прогрессивным процессом, способствовавшим установлению добрососедских отношений между двумя народами. Так что, видимо, нет достаточных причин и оснований преувеличивать роль националистического фактора во всем комплексе русско-грузинских отношений в период, о котором идет в данном случае речь. Националистический фактор играл заметную роль только в определенных слоях грузинского населения, прежде всего в среде грузинской интеллигенции, составившей социальную базу грузинского меньшевизма в последующий исторический отрезок времени.

Давая самую общую картину его семинарских годов, отмечая то определяющее значение, которое сыграли эти годы в формировании его личности, в выборе цели и направления дальнейшей жизни, следует остановиться на том, как этот период в его жизни оценивает Троцкий. Специально выделить его меня побуждает ряд обстоятельств. Ведь последний был не только самым крупным политическим противником и идейным оппонентом Сталина, но и одним из первых и наиболее компетентных авторов его политической биографии. Сам Троцкий в своей книге о Сталине писал: «Я с гораздо большей подробностью, как увидит читатель, останавливался на формировании Сталина в подготовительный период, чем на его политической роли в настоящее время. Факты последнего периода известны каждому грамотному человеку. Критику политики Сталина я давал в разных работах. Цель этой политической биографии — показать, каким образом сформировалась такого рода личность, каким образом она завоевала и получила право на столь исключительную роль. Вот почему [интересны] жизнь и развитие Сталина в тот период, когда о нем никто или почти никто не знал. Автор занимается тщательным анализом отдельных, хотя и мелких, фактов и свидетельских показаний. Наоборот, при переходе к последнему периоду он ограничивается симфизическим (очевидно, имеется в виду упрощенным — Н.К.) изложением, предполагая факты, по крайней мере важнейшие, известными читателю»[186].

Нельзя не признать, что Троцкий весьма скрупулезно занимается чуть ли не следовательским «выяснением» важнейших моментов жизни молодого Сталина, начиная с его рождения и особенно времени его обучения в Горийском духовном училище и в Тифлисской семинарии. Троцкий самым придирчивым и доскональным образом анализирует любые доступные ему факты, способные пролить свет на формирование Сталина как революционера. Он сопоставляет и критически рассматривает документы и материалы, свидетельства соучеников Сосо, различные публикации по данной проблематике. Причем надо заметить, что в его книге отсутствуют необходимые ссылки на источники, что он не вполне убедительно пытается оправдать следующим рассуждением: «Критики, состоящие на службе Кремля, заявят и на этот раз, как они заявляли по поводу «Истории русской революции», что отсутствие библиографических ссылок делает невозможным проверку утверждения автора. На самом деле библиографические ссылки на сотни и тысячи русских газет, журналов, мемуаров, сборников и пр. очень мало дали бы иностранному критику или читателю, а только загромоздили бы текст. Что касается русских критиков, то в их распоряжении есть аппарат государственных архивов и библиотек. Если бы в моих писаниях были бы фактические ошибки, неправильные цитаты, неправильное использование материалов, то на это было бы указано давным-давно. На самом деле я не знаю ни в одной антитроцкистской литературе ни одного указания на неправильное использование мною указанных источников. Этот факт, смею думать, дает серьезную гарантию и иностранному читателю.

Главная ткань повествования опирается и здесь на документы, мемуары и другие объективные источники. Но в тех случаях, где ничто не может заменить показания памяти самого автора, я считал себя вправе приводить те или другие эпизоды, личные воспоминания, ясно оговаривая каждый раз, что выступаю в данном случае не только как автор, но и как свидетель»[187].

Троцкий как биограф Сталина стремится априори защитить себя от упреков в возможной необъективности и пристрастии, в том, что им руководят не поиски истины, а интересы борьбы со своим политическим противником. Не случайно он подчеркивает, что в его работе «могут, разумеется, встретиться те или другие частичные, второстепенные погрешности или ошибки. Но чего в этой работе никто не найдет, это недобросовестного отношения к фактам, игнорирования документов или произвольных выводов, основанных только на личных пристрастиях. Автор не оставил в стороне ни одного факта, документа, свидетельства, направленного в пользу героя этой книги»[188].

Что можно сказать по этому поводу? Прежде всего то, что как бы он ни старался уверить читателей в своей полной беспристрастности и объективности, такого впечатления у непредвзятого читателя не остается. Можно сказать, что по определению он не мог быть вполне объективным, а тем более беспристрастным по отношению к Сталину. Касается это не только концептуальных позиций автора, его принципиальных оценок роли Сталина, но и освещения жизни Иосифа Джугашвили в период учебы в семинарии. Здесь предвзятость и заведомая тенденциозность автора выражаются вполне отчетливо. Хотя, надо отдать должное Троцкому, делает он это весьма тонко, умело, не прибегая к прямым фальсификациям и облыжным обвинениям. Каждый свой выпад, каждое утверждение он пытается подтвердить искусно подобранными фактами или же собственными умозаключениями, построенными в соответствии с законами логики.

Остановимся на наиболее существенных моментах критического рассмотрения Троцким юношеского периода жизни Сталина[189]. Он указывает на то, что в разных советских источниках приводились различные даты поступления Иосифа в семинарию. Противоречивые данные приводились и относительно того, сколько лет он проучился в семинарии. Все это действительно так. Но на этом основании едва ли можно строить какие-либо серьезные заключения о заведомой злонамеренности такого рода разночтений. Как раз наоборот. Они скорее говорят зато, что каких-либо «руководящих» указаний по данным вопросам вообще не было. Различные свидетели приводили различные даты, сообразуясь со своей памятью. А память, как известно, всегда может подвести. Кроме того, хронологические неувязки и разночтения в общем-то не имеют принципиального значения, а потому видеть в них проявление якобы органически присущей сталинской системе приверженности к фальсификациям в данном случае нет веских оснований.

Второй аспект, которому Троцкий уделяет пристальное внимание, относится к начальному этапу приобщения молодого Джугашвили к революционному движению. Здесь Троцкий высмеивает попытки, как он выражается, советских Плутархов, изобразить дело так, будто молодой Сталин в годы учебы в семинарии якобы прокладывал некие новые пути в революционном движении. На самом же деле он лишь приобщался к бунтарскому протесту, который зародился задолго до него, и уже в силу этого не мог играть какой-то пионерской роли. Здесь нельзя не согласиться с Троцким, ибо он с полным правом высмеял неуклюжие попытки апологетов эпохи Сталина приписывать последнему то, чего в действительности не было. Соглашаясь с этим, нельзя, однако, ставить под вопрос тот неоспоримый факт, что молодой Сталин с самых юных лет приобщился к тем, кто выступал с критикой режима. Джугашвили-семинарист не только выражал протест против режима, но и предпринимал практические шаги для того, чтобы этот протест обрел конкретные организационные формы.