Феликс Кузнецов - «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа

ДВА ПЛАСТА ПРОЗЫ

Исследование чернового текста рукописи и заметок на ее полях убеждают нас в справедливости выдвинутого нами ранее утверждения, что вторая книга романа «Тихий Дон» в значительной своей части была написана (вспомним слова самого Шолохова) раньше первой, что для ее создания писатель воспользовался теми главами повести «Донщина» и первоначального варианта романа «Тихий Дон», который создавался им в 1925 г. В этом плане в тексте второй книги романа и особенно в ее четвертой части явственно просматриваются два пласта прозы, не всегда состыковывающиеся друг с другом достаточно органично. С этим же связано и большое количество вставок — все они сосредоточены на 9 непронумерованных страницах шолоховского текста, приложенных к черновику 4-й главы и которые можно принять за абстрактные авторские «заготовки». При пристальном их изучении становится ясно, что практически все эти вставки использованы автором в четвертой главе (при переводе ее из чернового в беловой вариант). Только, в отличие от вставок предыдущей части романа, они не всегда имеют номера и ссылку на те страницы рукописи, где они вошли в текст.

Вчитаемся хотя бы в некоторые из этих вставок.

Первая из них — на странице 68, и связана она с лихой казачьей песней в вагоне: «В соседнем вагоне двухрядка хрипя мехами, резала “казачка́”. По досчатому полу безжалостно цокали каблуки казенных сапог, кто-то дурным голосом вякал, голосил...».

И дальше идет текст частушки, выписанный Шолоховым на листе «заготовок». Очевидно, что Шолохов записывает его по памяти, уточняя и варьируя строчки. Вначале — три строки:

«Ишь ты! Што мне ты?..

Тесны царски хомуты.

Казакам натерли шеи».

После этого — зачеркнутое: «[Эх ты — подхва]» и — снова: «[Другой подхватывал]». Идет поиск продолжения песни:

«Эх [ты] вы [Да што ты?..]

Эх вы горьки хлопоты

[Хло̀поты... хло̀поты]

Тесны царски хомуты!

Казаченькам шеи труть,

Ни вздохнуть, ни воздохнуть!

Пугачев [по Дон] по Дону кличет

По низовьям шарит, зычет

Атаманы, казаки!..

Третий забивая [слова] голос второго несу²разно тонк[им]ой [голосом] скороговоркой вере¹щал:

Царю верой-правдой служим

Сыпь, жги, говори!

По своим жалмеркам тужим».

Эта вставка будет включена Шолоховым в текст 8 главы на 68 странице рукописи.

Позже он добавит к этому тексту (на полях черновика) еще одно четверостишие:

Фрагмент страницы рукописи «Тихого Дона».

«Царю верой-правдой служим

По своим жалмеркам тужим

Баб найдем — тужить не будем

А царю м... полудим.

— Но-но, ты брат?..»

В черновике эта плясовая песня, которую казаки исполняют в вагоне поезда под безжалостный цокот казенных сапог, завершалась следующим речитативом: «Эух! Ух! Ух! Ха!.. Ха-ха-хи-ха-ху-ха-ха! Никудышная сноха! Дюже спереду плоха! И гола-то, и плоха, осклизнется и блоха. Ух ты!»  книжном издании романа песенный текст выглядит так (жирным выделены новые слова):

«Эх, вы горьки хлопоты,

Тесны царски хомуты!

Казаченькам выи труть —

Ни вздохнуть, ни воздохнуть.

Пугачев по Дону кличет,

По низовьям голи зычет:

“Атаманы, казаки!..”

Второй, заливая голос первого, верещал несуразно тонкой скороговоркой:

Царю верой-правдой служим,

По своим жалмеркам тужим

Баб найдем — тужить не будем,

А царю ... полудим,

Ой, сыпь! Ой жги!..

У-ух! Ух! Ух! Ха!

Ха-ха-хи-хо-ху-ха-ха» (3, 93).

«Никудышная сноха! Дюже спереду плоха! И гола-то, и плоха! Осклизнется и блоха» — ушло из текста песни. Вместо «шеи» Шолохов поставил: «выи» («Казаченькам выи труть»); вместо «По низовьям шарит, зычет», — «По низовьям голи зычет». И, наконец, видимо целомудренный редактор убрал «м...», заменив его отточием, — на волю читательской фантазии.

Как видим, Шолохов активно работал и с текстом песни, усиливая ее социальное звучание.

Многие «заготовки», встречающиеся на ненумерованных страницах в приложении к четвертой части романа, свидетельствуют о непрекращающейся работе Шолохова над языком романа. Сравним два описания присяжного поверенного. Первое — на странице, где, в основном росписи Шолохова, читаем: «Маленький, изящно одетый член городской думы на долю которого выпало встречать казаков, Пр[исяжный] пов[еренный] по профессии».

И — ниже:

«Член городского [сов] думы по профессии пр[исяжный] пов[еренный], на долю которого выпало встречать казаков».

А поперек страницы — еще одна запись:

«В армиях [тяжелый] вызревший [чугунный] гнев [тя] плавился [гнев] и вскипал как вода в роднике выметываемая ключами».

Ясно, что перед нами — варианты отдельных характеристик и даже фраз. И, действительно, мы встречаем их в главе X на странице 72 рукописи, в описании прибытия в Петербург казачьего полка: «... Армии по-разному встречали временного правителя республики Керенского, фронт вскипал, как выметываемая ключами вода в роднике». В конечной редакции текст претерпел новые изменения: «...Армии по-разному встречали временного правителя республики Керенского и, понукаемые его истерическими криками, спотыкались в июньском наступлении; в армиях вызревший гнев плавился и вскипал, как вода в роднике, выметываемая глубинными ключами...» (3, 100).

В той же главе X — в ее книжном варианте — встречаем и «маленького, изящно одетого члена городской думы». Листницкий осматривает предложенное казакам на постой жилье — как первоначально сказано в рукописи, — «в сопровождении представителя гражданской власти». Но слова «гражданской власти» зачеркнуты, а поверх них написано: «в сопровождении маленького, изящно одетого гражданина — представителя Городского управления, на долю которого выпало встречать казаков». Этот текст без изменений оставлен в книге.

Мы встретимся с «маленьким изящно одетым гражданином» еще и в другой ситуации.

На другой странице «заготовок» к 4-й части читаем следующую запись: «Тот обежал рисунок расторопно-мышастыми глазками, страшно засопел: [и так налился] кровь так густо кинулась ему в лицо, [так] что даже крахмальный воротник сорочки словно порозовел на нем».

К чему относятся эти строки, этот образ, к которому как бы примеривается Шолохов?

Осматривая помещение, где должны разместиться казаки, вместе с представителем «гражданских властей», Листницкий видит на стене рисунок — оскаленную собачью голову и метлу.

«— Что это? — подрожав бровями, спросил Листницкий у сопровождающего его представителя [городского самоуправления].

[Маленький, изящно одетый присяжный поверенный с выкоханной бородкой и мышасто-расторопными глазками, на долю которого выпало встречать казаков, подпрыгнул, [и] разглядывая рисунок страшно [запыхтел] засопел]:

— Простите, господин офицер... Злоумышленная рука...».

Приведем эту сцену в окончательной — книжной редакции:

«— Что это? — подрожав бровями спросил Листницкий у сопровождавшего его представителя.

Тот обежал рисунок расторопно-мышастыми глазами, страшно засопел. Кровь так густо кинулась ему в лицо, что даже крахмальный воротник сорочки словно порозовел на нем...» (3, 101).

В той же X главе есть одна вставка, крайне важная для понимания характера Листницкого, точнее — не «вставка», а переписанный с черновика и переработанный новый вариант текста. Рукопись до такой степени была исчеркана и исправлена, что машинистке было трудно ее прочитать, и Шолохов перебелил ее на отдельной странице.

Попытаемся прочитать этот текст, выявив правку Шолохова, и соотнести его с новым вариантом. Выделим жирным внесенные в черновой текст поправки и слова черновика, не вошедшие в новый текст.

Черновой текст

«Бледнея, с глубочайшей волнующей яркостью вспомнил он пасмурный февральский день, бывший губернаторский дом в Могилеве, на берегу Днепра, решетчатую тесьму огорожи, небольшую толпу из военных, чинов Ставки, штатских, крытый автомобиль и царя, откинувшегося на спинку сидения, обуглившееся лицо его за стеклом с каким-то фиолетовым оттенком, косой черный полукруг папахи [и бледн], формы стражи и рука. Стиснув зубы Листницкий почти бежал мимо изумленно оглядывавшихся на него людей, в глазах его падала от края черной папахи царская рука, отдававшая честь...».

Текст вставки

«Бледнея, с глубочайшей волнующей яркостью воскресил он в памяти [неяркий] февральский [день] богатый красками [вечер] исход дня, губернаторский дом в Могилеве, чугунную [огоро] запотевшую от мороза огорожу и снег по ту сторону ее, [снег] испещренный червонными бликами [морозно-дымного] низкого [солнца], покрытого морозно-дымчатым флером солнца. За покатым овалом Днепра небо крашено лазурью, киноварью, ржавой позолотой, каждый штрих на горизонте так [тонок нежнейше] неосязаемо воздушен, что больно касаться взглядом. У выезда небольшая толпа из чинов ставки, военных, штатских... [С болезненно заостренным вниманием Листницкий остановил мы]. Выезжающий крытый автомобиль, за стеклом, кажется, Дидерикс и царь, откинувшийся на спинку сиденья, обуглившееся лицо его с каким-то фиолетовым оттенком. По бледному лбу косой черный полукруг папахи, формы казачьей конвойной стражи.