Аркадий Жемчугов - «Крот» в окружении Андропова

В январе 1951 Киму Филби удалось узнать, что американская дешифровальная служба получила данные, грозившие провалом Маклейна. Выход был один — во избежание неминуемого ареста тайно перебраться в Советский Союз.

Родину социализма «Лирик» нашел совсем не такой, какой она рисовалась ему в студенческие годы в Кембридже, а затем в период работы в Форин офисе в качестве тайного агента НКВД. Маклейн всегда был убежден, что в стране победившего социализма, несмотря ни на какие трудности, создаются предпосылки для строительства коммунистического общества. И занимаются этим высоконравственные коммунисты, ставящие интересы народа выше своих собственных. В действительности же все оказалось иначе. И это потрясло «Лирика».

«За все четырнадцать лет нашего знакомства, — пишет в своих мемуарах Джордж Блейк, — он не выпил ни капли спиртного, хотя было время, в том числе после приезда в СССР, когда он сильно пил». Сразу же по прибытии в Советский Союз «Лирика» «укрыли» на какое-то время в Куйбышеве. Там совковые порядки и выбили его из душевного равновесия. И он надолго запил. Но не сломался.

«Вместо того, чтобы стать алкоголиком, — говорил он о себе, — я стал работоголиком».

Перебравшись в Москву, Маклейн поставил крест на своей карьере разведчика, хотя от КГБ и последовали довольно привлекательные предложения. Разведка всегда претила ему. А голубой мечтой с юношеских лет была научная деятельность. Маклейн поступил, конечно, при поддержке Лубянки, в Институт мировой экономики и международных отношений старшим научным сотрудником. Со свойственной ему энергией овладел в совершенстве русским языком. И вскоре заявил о себе, как о ведущем эксперте по проблемам внешней политики Великобритании. Блестяще защитил докторскую диссертацию «Британская внешняя политика после Суэцкого кризиса», которая затем в виде книги была издана в самой Англии. Наконец, «Лирик» вступил в ряды КПСС и стал одним из наиболее активных членов партийной организации ИМЭМО.

Зачем он все это делает? Такого вопроса у него никогда не возникало, потому что он не отказался от мысли стать полноправным членом советского общества и вносить личный посильный вклад в осуществление коммунистических идеалов.

Свои суждения и оценки Маклейн не скрывал. «Список вождей и их жалкие деяния, наводят на мысль об устойчивой регрессивной тенденции подменять цель поиска путей реализации потенциала общества, которым они правят, целью сохранения своей собственной власти. Они не видят, да и не могут видеть, что этот путь не ведет к процветанию и безопасности советского общества, что их интересы и интересы страны не совпадают», — высказывался он об обитателях Кремля.

И еще: «Резко возросли, в абсолютном и относительном измерениях, материальные и прочие привилегии представителей власти и их семей, что неизбежно ведет к росту их нежелания перемен и смелых решений. Эта система привилегий, по возможности скрываемая от народа, одновременно отражает и ведет к дальнейшему размыванию в среде правящего слоя моральных, этических и интеллектуальных норм, служащих краеугольным камнем взглядов классического коммунизма на человеческое общество. Несомненна связь между этой формой организованной полулегальной коррупции верхушки и ее окружения со спонтанной нелегальной коррупцией в советском обществе вообще».

Так же откровенно он высказывался и о внешнеполитических шагах Кремля. Когда Маклейну предложили выступить в печати с обоснованием целесообразности развертывания советских ракет СС-20, он заявил, что «не желает участвовать в антисоветской пропаганде, поскольку размещение этих ракет противоречит интересам Советского Союза». Оценивая внешнеполитический курс Кремля в целом, Маклейн утверждал: «Мне кажется, характерной особенностью сегодняшней внешней политики СССР, которая, вопреки попыткам и ожиданиям ее «творцов», наносит огромный вред интересам страны, является лишенное диалектики однобокое понимание роли вооруженных сил государства в мировой политике, неумение установить в этой сфере верные пропорции и приоритеты для достижения подлинной безопасности и благоденствия советского общества».

Он открыто демонстрировал свою солидарность с диссидентами, с их призывами к обновлению, демократии и ограничению власти партийно-бюрократического аппарата. Регулярно перечислял значительную часть гонораров и заработка в фонд помощи семьям диссидентов, находившихся в тюрьмах. Решительно протестовал против насильственного содержания инакомыслящих в психиатрических лечебницах.

Маклейн жил очень скромно, отказавшись от причитавшихся ему за многолетнюю безупречную службу в разведке привилегий и льгот. Поселился в небольшой совковой квартире. Одевался и питался как рядовой гражданин. Не отказывал себе лишь в одном — в удовольствии затянуться «Дукатом», самыми дешевыми и, пожалуй, самыми крепкими советскими сигаретами.

Его семейная жизнь в Советском Союзе не сложилась. В 1953 году, через два года после его побега с Запада, к нему в Москву приехала его жена Мелинда с тремя сыновьями. Усилиями Лубянки их тайно переправили из Швейцарии через Австрию в Прагу, а оттуда самолетом в Москву. Несмотря на многолетние старания, они так и не смогли адаптироваться к советской действительности. По свидетельству Джорджа Блейка, «Дональд страдал от чувства вины за то, что вырвал жену и детей из привычной для них жизни. Когда в конце 70-х годов его сыновья с их советскими женами выразили твердое желание эмигрировать в Англию или США, он счел своим долгом сделать все возможное и помочь им». Вместе с ними уехала и Мелинда.

Последние два года жизни больной раком «Лирик» провел в Москве один. Его, правда, навещали младший брат Алан и старший сын Фергюс, который выполнил последнюю волю своего отца — перевез урну с прахом умершего 6 марта 1983 года легендарного советского разведчика Дональда Дюарта Маклейна из Москвы на родину, в семейный склеп близ деревни Пенн.

Она не захотела стать Мата Хари

Генералу Долгих позвонили из Управления кадров МВД и распорядились направить на работу в один из лагерей ГУЛАГа полковника Рыбкину Зою Ивановну, уволенную из разведки «по сокращению штатов». Звонок озадачил генерала. Такого в истории своего обширного хозяйства он припомнить не смог. В годы ежовских и бериевских репрессий в ГУЛАГ сплавляли разведчиков, в основном руководителей центрального аппарата, а из-за кордона — резидентов, цвет советской разведки. Но они считались не уволенными, а осужденными, «врагами народа», «агентами иностранных разведок». Так что с ними было все ясно. А тут — сплошной туман. В личном деле уволенной он не нашел ни малейшего намека на то, за что эту красивую, ладно сложенную женщину с умными, говорящими глазами и тщательно уложенными темно-русыми волосами, удостоенную за конкретные оперативные результаты многих орденов и ведомственных наград, возглавлявшую один из ведущих отделов разведки, вдруг предали анафеме и сплавили к нему, в ГУЛАГ, «для дальнейшего прохождения службы».

— На Колыму согласны поехать?

— Согласна, — по-военному четко, но спокойно ответила она.

— А если в Магадан?

— Тоже согласна.

Генерал в недоумении развел руками.

— Послушайте, я просмотрел ваше дело. Вы сейчас просто кокетничаете. Никуда вы не поедете. И зряшная эта затея.

— Я поеду в любое место, какое мне предложат, — твердо, но все так же спокойно повторила она.

— ГУЛАГ первый раз посылает на работу в лагерь женщину. Вас там немедленно проиграют в карты, а я буду вынужден нести за вас ответственность. Потом, вы знаете какие-то иностранные языки, а там в употреблении только матерный.

— Обойдусь без него, — отрезала она.

— Неужели вы всерьез поедете? — не унимался Долгих.

— Пошлем ее в Воркуту. Это тоже за Полярным кругом, но ближе к Москве, — подсказал ему начальник отдела кадров ГУЛАГа.

— Оформляйте ее откомандирование, — махнул рукой генерал и, переведя взгляд на свою новую подчиненную, добавил:

— Но имейте в виду, это бандитский лагерь. Для особо опасных преступников.

В кадры разведки ее зачислили в августе 1929 года. И сразу же нацелили на работу в Китае. На оперативную подготовку отвели шесть месяцев, предупредив, что «по-настоящему все премудрости разведработы придется осваивать в поле».

«Впервые я отправилась за границу в начале 1930 года, — вспоминала впоследствии Зоя Ивановна. — Тогда мне шел 23-й год. Обстановка в Харбине — главном гнезде белогвардейцев на Дальнем Востоке — была напряженной. Я работала в представительстве Нефтесиндиката СССР. Учила английский и китайский. Китайским языком так и не овладела. Научилась управлять автомашиной, фотографировать документы и объекты на улице, распознавать работников наружного наблюдения и уходить от них, составлять агентурные шифры. Кроме того, я изучила город, обычаи его жителей, местную прессу.