Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев
Отталкиваясь от исследования природы сексуальности и различных репрессивных механизмов, регламентирующих формы поведения в ту или иную эпоху, Фуко предложил определенный методологический инструментарий, который в серии его поздних работ и курсов лекций оформился в специфическую триаду «знание – власть – субъективность» и которая получила название генеалогического метода исследования. Фуко утверждал необходимость анализа дискурсивных практик, задающих рамки процесса субъективации и движения форм власти на уровне повседневных способов осмысления человеком самого себя:
Одним словом, идея этой генеалогии была в том, чтобы проанализировать, каким образом индивиды приводились к необходимости применять к самим себе и к другим определенную герменевтику желания… требовалось, очевидно, предварительно исследовать способ, каким западный человек в течение многих веков приводился к тому, чтобы признавать себя в качестве субъекта желания[32].
Эти изыскания французского мыслителя предлагают способ рассмотрения формирования субъективного опыта в истории западно-европейской культуры, ориентированной на эмансипацию индивидуального существования и осмысление того, как именно субъект желания не только осмысляет себя внутри заданных нормативных рамок и дискурсивных практик определенной культурной эпохи, но и как, по выражению Фуко, формируются различные аспекты и модальности отношения к себе, посредством которых человек конституирует себя в качестве субъекта.
Субъективность как культурно-историческая форма задает идеологические рамки того, как именно протекает жизнь человека в различные эпохи. Отвечая на вопрос – явно или неявно, принимая на веру как опцию по умолчанию или пытаясь отрефлексировать этот опыт[33] – как мне быть человеком, индивид обнаруживал набор существующих интерпретаций (техник языка), которые сочетались с преобладающими формами (техниками) власти, рассеянными в повседневных ритуалах, нравственной регламентации поведения и социальных предписаниях. Быть стоиком, христианином или ударником советского труда – значит реализовывать себя внутри определенных форм субъективации (техник самости), где субъект желания, стремясь к управлению собой и своей жизнью, в то же время присваивает себе опыт самоидентификации, задающий пределы и рамки того, что можно и должно сметь.
Процесс интерпретации того, как поступать в определенных ситуациях, на какие нарративы опираться, что считать условно нормальным или выходящим за пределы этого, разворачивается внутри сложной динамики отношений между знанием и властью, где субъективация – это вновь и вновь утверждаемый способ быть кем-то, кто одновременно проживает свою собственную жизнь и при этом реализует определенный опыт интериоризации идеологизированных практик повседневности.
В каком-то смысле иллюстрацией этих идей Фуко с определенной оговоркой могут быть рассуждения Мартина Хайдеггера о влиянии «людей»[34] на повседневное бытие самости человека. Даже если абстрагироваться от дилеммы подлинного/неподлинного существования, выступающей для немецкого мыслителя основным экзистенциальным сюжетом в осмыслении бытия человека, то некоторые способы интерпретировать происходящее в повседневной жизни метко схватывают характерные черты отношений микрофизики власти и производства субъективности.
Исходная ситуация с человеком, заброшенным в этом мир, такова, что до обнаружения себя он уже «растворен в людях», то есть находится в состоянии, которое проще описать как отсылку к другим в любых мыслях, начинаниях, поступках и решениях. Когда кто-то пытается обосновать для себя тот или иной выбор ссылкой на «все так делают» или «все так говорят» – в этот момент он утверждает «диктатуру других». Эта своеобразная диктатура разворачивается во внутренней жизни человека, где так понятые «люди» распоряжаются бытийными возможностями индивидуального существования и уравнивают их в регламентации принятия любых решений[35].
Говоря о «людях» как внутренней инстанции и саморегуляции с опорой на те социальные предписания, которые именно в эту эпоху задают основные траектории субъективации, важно отметить сложный процесс между намерением субъекта желания реализовать свое стремление быть собой и жить свою собственную жизнь и существующим репертуаром нарративов, ценностно-смысловых ориентиров и герменевтических процедур, создающих рамку для «успокоенной самопонятливости обыденного толкования». Здесь человек принимает текущее положение дел как само собой разумеющуюся фактуру повседневности, где и принимает решения, делает выборы и отвечает на вопросы, опираясь на своего рода инерцию идеологизированной повседневности, где все уже понятно до всякого вопроса и сомнения, а жизнь выглядит простой и не требующей чуткого критического осмысления.
В любой ситуации, в которой находится человек, можно выделить два регистра, которые в разном масштабе предлагают нам смотреть на то, что происходит (если представить, что это картина, требующая направления фокуса внимания и готовности видеть иначе, чем к этому расположен бесцельно блуждающий взгляд обывателя, не заинтересованный стремлением обратить на что-то пристальное внимание, чтобы исследовать и надеяться обнаружить что-то важное для понимания). Первый регистр предлагает оценивать ситуацию в рамках обычных будничных процессов, в которых разворачивается жизнь человека с ежедневной рутиной, какими-то делами, решениями, внутренними мыслями и переживаниями, ожиданиями и воспоминаниями, страхами и надеждами, то есть со всем, что наполняет день за днем повседневность всякого человека, независимо от его статуса, мировоззрения и других характеристик. Точка зрения второго регистра – это культурно-исторический контекст, в котором происходят различные процессы, тем или иным образом влияющие на то, как именно разворачивается повседневная жизнь каждого из нас.
Исходя из феноменологической позиции, где жизненный мир человека выступает и пространством повседневного существования, и своеобразным материалом для теоретического исследования, я принимаю мысль о двойственности человеческого бытия-в-мире. В нем, с одной стороны, случается сама жизнь в многообразии ее будничных состояний, процессов и событий, а с другой стороны, даже самые не стоящие внимания феномены возможны благодаря влиянию культурного контекста эпохи, который невозможно представить без сложной динамической архитектуры власти, языка, экономики и производства субъективности. Совершая какой-то выбор или осмысляя себя внутри своей обычной жизни, человек находится на пересечении множества контекстов, в которых его личные цели и решения, мечты и желания сталкиваются со множеством постоянных микроинтервенций со стороны цифровой реальности, без которой совершенно невозможно представить субъективацию персонального опыта.
Пара примеров для иллюстрации. Живущий в египетской пустыне IV века христианский отшельник организует опыт своей жизни с опорой на библейский нарратив и аскетические практики, предлагающие способ субъективации вокруг идеи спасения души от власти греха. Невидимая борьба, которую он ведет с греховными наклонностями посредством духовных упражнений, молитв и нравственной рефлексии, и сам выбор места жительства, устраняющего соблазны мира сего, создают структуру его жизненного мира, где пространство и время, внутренняя жизнь и внешнее поведение организованы определенным образом, а сам стиль существования регламентирован усвоенными этическими предписаниями для осуществления так понятой «заботы о себе».
Перемещаемся в настоящее и обращаем внимание на
