Джон Кампфнер - Богачи. Фараоны, магнаты, шейхи, олигархи

Сегодня существует весьма уважаемая как в академических, так и в банковских кругах доктрина, согласно которой для большинства стран не только в ближайшие годы, но и в длительной перспективе будет желательна значительная мера прямого контроля над движением частного капитала, особенно над так называемыми «горячими» деньгами и их разновидностями. Этот доктринальный разворот отражает повсеместное разочарование, происшедшее из деструктивного характера таких перемещений в межвоенные годы[888].

В послевоенной Америке, до дерегуляции, менеджер розничного банка рассматривался как надежная опора местного общества. Как правило, это был пожилой человек, иногда член «Ротари-клуба» или масонской ложи; на него можно было положиться в том смысле, что он не станет играть в наперстки со скудными сбережениями граждан. Инвестиционные банки, даже в этот более стоический период середины столетия, всегда притягивали молодых и амбициозных людей — тех, кто был умен, или тех, кому сказали, что он умен. В 1950-х такие фирмы называли «белоботиночными» из-за мокасин, что носили устраивающиеся туда на работу выпускники элитных университетов[889]. Но они были не слишком публичными фигурами и занимались почти эзотерической деятельностью, редко затрагивающей жизнь других людей. К концу 1960-х банки жаловались, что регулирование их душит. Они страдали от регулирования процентных ставок, не имея возможности реально конкурировать, наращивать капитал и рыночную долю. Розничным банкам приходилось дарить новым клиентам тостеры. Так больше продолжаться не могло.

Электоральные победы Маргарет Тэтчер в 1979 году и Рональда Рейгана в 80-м принесли эпоху быстрого дерегулирования. Границы между деятельностью различных финансовых институтов стали более размытыми. В Великобритании ключевым моментом явилось принятие Закона о финансовых услугах. «Большой взрыв» произошел 27 октября 1986 года, когда Лондонская фондовая биржа поменяла свои правила, упразднив посредничество в операциях с акциями и разрешив компьютеризированные торги. Появилась возможность покупать и продавать акции и сколачивать состояния в мгновение ока. Но даже самые ярые поборники свободного рынка не до конца понимали масштаб надвигающихся перемен. В США банковское лобби призвало к смягчению Закона Гласса-Стиголла, принятого в эпоху Депрессии, который, в числе прочего, отделял инвестиционные банки от обычных розничных. Теперь банки могли направлять 5 % своего оборота на спекулятивную деятельность. Уже одно это стало значительным новшеством, но оно оказалось скромным по сравнению с тем, что случилось потом. В 1996 году Алан Гринспен, председатель ФРС, которого более десятилетия считали одним из величайших экономистов мира, поднял этот потолок до 25 %.

«Большой взрыв» и дерегулирование дали дорогу новому типу трейдеров. Правительства Тэтчер и Рейгана урезали самые высокие ставки подоходного налога. В США они снизились с 70 до 28 %. Для новых игроков внезапно открылись невероятные возможности. В британском финансовом секторе, по словам одного из ветеранов отрасли, прежде доминировали «три столпа консервативной Англии: закрытая школа, джентльменский клуб и загородный особняк»[890]. Трейдеру-джентльмену верили на слово благодаря его происхождению. Как кто-то заметил, «хороший итонский стандарт означает полное доверие — если ты говоришь, что что-то сделаешь, ты это сделаешь»[891]. Большинство трейдеров работали в обычном офисном режиме и уходили домой в 5.30 вечера. Даже в середине 1980-х, когда некоторые лондонские банки переехали из георгианских зданий Сити в новый дерзкий район Доклендс, их руководители настаивали, чтобы кабинеты обшивали деревянными панелями, напоминавшими им об их школах и колледжах.

Культура менялась у них на глазах: они наблюдали взлет «дельцов», трейдеров и брокеров более скромного происхождения, которые стремились сколотить состояния. Этих мужчин карикатурно изображали прощелыгами из Эссекса (в Англии) или Нью-Джерси (в Америке), которые просыпались очень рано и оставались на работе до самой ночи; они напряженно работали и столь же усердно отдыхали. Новые трейдеры презирали старых инвестбанкиров за аристократический элитизм. В фильме Оливера Стоуна «Уолл-стрит» (1987) они воплотились в герое (или антигерое) Гордоне Гекко, вымышленном трейдере, отчасти списанном с короля «мусорных облигаций» Майкла Милкена. Того посадили в 1989 году за мошенничество и вымогательство, и размытая грань между легальным и нелегальным показана в фильме совершенно недвусмысленно. Что касается морального облика Гекко, то он абсолютно однозначен. Жадность — это хорошо, гласило его знаменитое высказывание. В 2013 году вышел еще один голливудский блокбастер, повествующий о той же эпохе: «Волк с Уолл-стрит», снятый Мартином Скорсезе стилизованный рассказ о наполненной кокаином и сексом жизни трейдера конца 1980-х. Как раз эти годы были временем становления большинства ключевых фигур сегодняшнего банковского мира.

Банкиры приспосабливались к существованию в условиях высокого риска и высоких вознаграждений, к среде, в которой царили спенсеровские идеи о превосходстве одних над другими[892]. Однако в отличие от Карнеги и Рокфеллеров, они не стремились оправдать себя в интеллектуальном плане. Они лишь исходили из того, что всех устраивает их деятельность, пока эти «все» сами богатеют. Успешные банкиры полагали, что учились всему на горьком опыте — они выжили в начале своей карьеры, будучи сотрудниками низшего звена, и работали, бывало, по сто часов в неделю. Они знали, что труд этот окупится, поскольку при поступлении на работу им рассказали: они скоро будут зарабатывать «больше, чем могли себе вообразить»»[893]. Еще когда с ними, будущими выпускниками элитных университетов, проводили собеседования, им говорили, что в этой отрасли работают лучшие умы мира. В 2000-е годы инвестбанкинг считался прекрасной карьерой для блестящих молодых ребят. В качестве примера: порядка 40 % выпускников Принстона в те годы пошли работать в финансовые компании. Goldman Sachs еженедельно, а в некоторые периоды года и ежедневно проводил рекрутинговые мероприятия для кандидатов из Гарварда[894]. Один инвестбанкир из Goldman, жалуясь на недостаток драйва в других компаниях, где люди работали с девяти утра до пяти вечера, сказал: «В реальном мире добиться чего-то серьезного — жуткий геморрой»[895]. Интернет-гиганты тоже хищно заманивали к себе умнейших и лучших выпускников, но для них готовность к риску проявлялась в другом типе мышления — они делали акцент на изобретательности и инновациях, а не на безжалостности, которой требовал банковский конвейер.

Банки выгадали больше многих других от проповеди приватизации в 80-х и 90-х, от неолиберальных экспериментов, проходивших в Европе и Америке. Крах коммунизма и распад СССР привел к масштабному расширению рынка приватизации. Дерегулированные валютные рынки тоже стали крупным источником прибыли: в 2000-е годы объемы торгов на них были ошеломительны, по 3,2 триллиона долларов ежедневно. Объем же рынка деривативов[896] в 2007 году в восемнадцать раз превысил объем мировой «реальной» экономики[897]. Слепая сила дерегулирования набирала темп. В 1999 году президент Клинтон подписал закон, упразднявший последние остатки ограничений, введенных актом Гласса-Стиголла. Демаркационные линии между видами деятельности, в каких могли и в каких не могли участвовать банки и другие финансовые институты, практически полностью стерлись. Теоретически это позволяло распределять риски. Финансовый сектор потратил сотни миллионов долларов на лоббирование в Конгрессе[898]. Это может показаться крупной суммой, но деньги были вложены с умом — они открыли пути к мгновенному обогащению. В 2004 году Комиссия по ценным бумагам и биржам, которая все еще формально играла роль регулятора, смягчила нормы по объемам долга, который банки могли принимать на себя. В секторе фактически началось саморегулирование на основе кивков и подмигиваний.

Хотя предполагалось, что государственные институты будут осуществлять надзор, линии стерлись благодаря тому, что отрасль превратилась в проходной двор. Банковские топ-менеджеры становились крупными фигурами в правительстве, а политики переходили на работу в банки, когда их сроки подходили к концу. У одного банка — вожака всей стаи Goldman Sachs — имелся особый доступ к власти. Наиболее яркий пример — Хэнк Полсон. В 2004 году, когда он возглавлял банк, Goldman Sachs представил Комиссии по ценным бумагам и биржам аргумент в пользу смягчения ограничений на долговую зависимость инвестиционных банков. Изменение правил, которого они добились, стало одной из главных причин краха (или попадания на грань краха) множества инвестбанков в 2008 году[899]. Полсон вместе с Бернанке устроил, по выражению одного автора, «блицкриг» в попытке пробить через конгресс пакет помощи банкам с минимально возможным числом требований к банкирам[900]. Демократы также прекрасно ориентировались в этой игре. Давний сотрудник Goldman Роберт Рубин был министром финансов при Билле Клинтоне в 1990-е годы[901]. На государство работали и такие бывшие сотрудники банка, как Уильям Дадли (он стал главой Федерального резервного банка Нью-Йорка) и Джош Болтен, ставший главой администрации президента Джорджа Буша.