Даниил Краминов - Сумерки в полдень

— Скажите, ваш брат, который служит в армии, доволен армейской жизнью? — спросил Курнацкий, удивив Антона своим вопросом.

Но он ответил спокойно и исчерпывающе:

— Думаю, что доволен. До марта он командовал учебным взводом, в марте стал помощником командира роты, а совсем недавно его сделали комроты. А ведь ему еще и двадцати четырех лет нет…

— Быстро у нас молодежь поднимается, — заметил Курнацкий с явным самодовольством, словно это была его личная заслуга. — Двадцать четыре года, а он уже — по-старому — штабс-капитан.

Малахов одобрительно улыбнулся: замечание Курнацкого понравилось и ему. Взглянув на Антона, он спросил, нет ли у него родственников или друзей за границей.

— Родственников нет, а друг — Владимир Пятов — работает в Берлине.

— Второй секретарь нашего полпредства, — быстро подсказал Щавелев, едва властные глаза Малахова вопрошающе нацелились ему в лицо.

— И еще Тихон Зубов, — вспомнил Антон и покраснел: он забывал о Тихоне, хотя тот был верным, постоянным и преданным, даже беззаветно преданным, другом. — Он корреспондент там…

Щавелев наклонил голову в знак того, что знает этого Зубова, а Курнацкий неодобрительно заметил:

— Полпред говорит, что Зубов корреспондент неплохой, но со странностями: одно рисует только в черном, другое только в розовом свете.

Он укоризненно посмотрел на Антона, словно тот был виноват в странностях Зубова.

— А Двинский, советник, отзывается о нем очень хорошо, — вкрадчиво, но твердо возразил Щавелев, адресуясь к Малахову. — А он опытный человек, и глаз на людей у него верный.

Курнацкий резко переменил позу.

— Двинский, Двинский, — раздраженно повторил он. — Носитесь вы со своим Двинским как с писаной торбой, а ведь мы едва не отозвали его за притупление бдительности.

— И сделали бы большую ошибку, если бы последовали вашему совету.

Малахов взглянул на Щавелева, точно приказывал не возвращаться к старому спору, помолчал немного, потом взялся своими пухлыми руками за край стола, давая понять, что теперь начинается главный разговор.

— Вы следите за тем, что делается ныне в мире, и в частности в Европе? — спросил он, требовательно посмотрев на Антона.

— Не очень внимательно.

— А почему не очень внимательно? — еще тише спросил Малахов. — Ведь международные отношения — ваша специальность.

— История международных отношений, Михаил Сергеевич, — торопливо уточнил Антон. — История… В основном — прошлый век…

— А вы не пытались сравнивать, как говорил поэт, век нынешний и век минувший? История, как известно, повторяется. Может быть, такое сравнение помогло бы лучше понять, что происходит ныне.

— Вполне возможно, — подхватил Антон и, вспомнив, что говорил Щавелев, добавил тверже: — Даже вероятно. Думаю, нам легче понять нынешние замыслы Чемберлена, сравнивая его действия с поведением Дизраэли на Берлинском конгрессе, когда тот вступил в тайный сговор с Бисмарком против России.

— Сравнил облезлого кота с волкодавом! — насмешливо воскликнул Курнацкий. — Дизраэли был великий государственный деятель, которого не любили, но боялись все правители тогдашней Европы, а этот просто трус… Стоило Гитлеру публично потребовать, чтобы Идена прогнали с поста министра иностранных дел, и в ту же ночь Иден подал в отставку, а Чемберлен тотчас принял эту отставку. Жалкий демагог Муссолини захотел, чтобы министром вместо Идена стал Галифакс, и Галифакс стал министром.

— Вы несколько упрощаете дело, Лев Ионыч, — заметил Малахов, повернувшись к Курнацкому, и улыбнулся, хотя его глаза, за которыми Антон теперь особо следил, остались внимательно-холодными. — Чемберлен убрал Идена и заменил его Галифаксом потому, что этого требовала его собственная политика.

— Если упрощаю, то не очень сильно, — возразил Курнацкий. — Уважающий себя и свою страну деятель не допустил бы такого совпадения, хотя бы во времени. Излишняя угодливость хороша для лакеев, а не для премьера великой державы.

— Вероятно, со стороны Чемберлена это выглядит как ловкий и многозначительный ход в политической игре. Галифакс был осенью прошлого года у Гитлера и, как мы теперь знаем, благословил его поход на Восток. Назначив Галифакса министром иностранных дел, Чемберлен как бы дал понять Гитлеру: «Действуй, дорога на Восток открыта!»

— Лицемеры! — бросил Курнацкий. — Этот Галифакс, как плохой трагик на сцене, схватился за голову, когда ему сказали, что германская армия за один день оккупировала Австрию. «Ужасно! Ужасно! — стонал он. — Я никогда не думал, что они сделают это».

— Лицемерие — родная сестра обмана, — заметил Малахов. — А дипломатия, как они ее понимают, немыслима без обмана. И в последнее время в Лондоне лицемерят и обманывают особенно много.

— Не политика, а хождение по проволоке в цирке! — сказал Курнацкий, сверкнув глазами на Антона. — Эквилибристика!

Малахов снисходительно улыбнулся, прощая такую горячность, но не позволил отвлечь себя от занимавшей его мысли.

— Вы знаете, что происходит сейчас в мире, — продолжал он, поглядывая на Антона. — В Китае идет война, в Испании идет война, в центре Европы война чуть было не вспыхнула в двадцатых числах мая. Факел зажжен, им размахивают, стоя у пороховой бочки, а три великие державы — Франция, Англия и мы — располагают силой, чтобы остановить руку с факелом, даже погасить факел, но пока ничего не сделали. Наши призывы к совместным действиям остаются…

— …гласом вопиющего в пустыне, — подсказал Курнацкий, едва Малахов запнулся.

— Да, гласом вопиющего в пустыне, — повторил Малахов вяло: вероятно, он искал другие слова. — Мы не получили должного отклика. Пять лет мы добиваемся создания системы коллективной безопасности, и до сих пор…

— Ни системы, ни безопасности, — снова перебил Малахова Курнацкий. И губы его тронула ироническая усмешка. В этом кабинете Курнацкий чувствовал себя, как показалось Антону, слишком непринужденно: он был на дружеской ноге с Малаховым и, как видно, старался дать понять это Щавелеву, который противился попыткам Курнацкого сосредоточить в своих руках подбор людей для работы за границей. Пользуясь дружеским покровительством Малахова, Курнацкий стремился навязать свою волю не только подчиненным, о чем частенько намекал в разговорах с друзьями Игорь, но и всем, кто так или иначе соприкасался с ним, и в большинстве случаев это удавалось ему.

— Да, до сих пор практически ничего не добились, — сказал Малахов. — Наши предложения находят либо «преждевременными», либо «слишком радикальными», либо «нереальными». Образно говоря, чтобы вырваться на простор, Гитлер последовательно, открыто и грубо разрушает политический забор, построенный Францией вокруг Германии с помощью Версальского договора. Наши усилия создать новую систему мира и безопасности в Европе, которая помешала бы Гитлеру вырваться на этот простор, не поддерживаются Лондоном и Парижем.

Антон внимательно и даже благоговейно всматривался в полное, желтовато-бледное лицо Малахова: он впервые слышал такое простое и глубокое объяснение сложной европейской обстановки. И такое откровенное. Почти ежедневно он читал, что старания создать систему коллективной безопасности вот-вот увенчаются успехом. В газетах броско подавались высказывания то одного, то другого видного деятеля: они одобряли, поддерживали, благословляли систему коллективной безопасности. Казалось, что эта система вот-вот вступит в действие, преградив путь всем тревогам и угрозам.

Малахов задал еще несколько вопросов Антону и поинтересовался у Курнацкого, нет ли вопросов у того. Курнацкий заглянул в лежащую перед ним анкету Антона и, закрыв ее, сказал:

— Тут написано, что вы владеете немецким и английским языками.

Антон поспешно наклонил голову.

Курнацкий, насмешливо прищурив глаза, спросил:

— Немецкий в пределах «их либе ди шуле, их либе дас шпиль» или больше?

— Он более двух лет работал с немцами, — сказал Щавелев, предупредив ответ Антона.

Курнацкий откинулся в кресле и, не сводя глаз с Антона, быстро проговорил по-английски:

— Не могли бы вы рассказать мне о разнице между оксфордским английским языком и тем, на каком говорит народ?

— Мне это трудно, — начал было Антон, но Курнацкий перебил его:

— По-английски! По-английски! Вы же понимаете меня — не так ли?

— Да, я понимаю, — теперь уже по-английски сказал Антон и покраснел, как краснел обычно на экзамене. Смущенно и неуверенно он отвечал на вопросы, старательно подбирая английские слова и тщательно строя фразы.

— Неплохо, но слишком правильно, — оценил Курнацкий. — Сразу видна школьная зубрежка.

— У него не было разговорной практики, — вступился за Антона Щавелев. — Попадет в английскую среду — сразу заговорит как надо.