Модест Колеров - Без СССР: «Ближнее зарубежье» новой России и «задний двор» США

Тем не менее, реально существуют возможности легитимации их как государств или, по крайней мере, как частично правомочных субъектов международного права, особенно в контексте реализованной в 1990-е годы идеологии «Европы регионов», подпитывающей федерализацию Румынии в пользу венгерского меньшинства в Трансильвании, суверенизацию Корсики внутри Франции, Каталонии и Страны Басков внутри и без того федеральной Испании. Такую крипто-легитимацию можно классифицировать по следующим факторам:

— международно-правовые — например, поддержанный ОБСЕ меморандум в отношении Приднестровья от 8 мая 1997 года предоставляет Приднестровью суверенные права ведения внешнеэкономической, образовательной и культурной деятельности;

— интеграционные — межрегиональные, коммуникационные и хозяйственные связи всех сторон конфликта и их соседей (кроме Нагорного Карабаха, не имеющего никаких межрегиональных связей с Азербайджаном);

— электоральные — элементы международной легитимации существующих институтов власти непризнанных государств — например, признание парламентских выборов в Приднестровье по законам Приднестровской Молдавской Республики как выборов в легитимные органы местного самоуправления;

— гражданские — права граждан стран-гарантов на территории непризнанных государств, которые фактически не только обеспечивают интернациональный характер урегулирования, но и придают населению этих государств гражданскую субъектность. Даже при соблюдении принципа территориальной целостности их «метрополий», внешние гарантии гражданских прав населения непризнанных государств создают новую легитимность институтов их самоорганизации, на практике совпадающую с государственными институтами.

Ожидаемое в течение 2006 года предоставление под эгидой евроатлантических организаций фактической независимости Косово от содружества Сербии и Черногории, безусловно, придаст новую историческую динамику проблеме непризнанных государств — и часть из них поставит в ряд «самоопределившихся», а часть — в ряд «реинтегрируемых»: насколько успешным будет новое издание реинтеграции и как оно вместе с прецедентом Косово повлияет на историческую стабильность Балканско-Черноморско-Кавказского региона — остается только догадываться.

Сентябрь 2005

«Косовский прецедент»: создатели и плоды

10 декабря 2007 года истек срок, отпущенный на урегулирование проблемы Косово.[1] Этот день стал первым днём «косовского прецедента». Косовские власти признали международные посреднические усилия исчерпанными и перевели свою борьбу за независимость в последний акт, а США, ЕС и их многообразная клиентела на территории бывшего СССР попробовала признать «косовский прецедент» несуществующим и уникальным.

Интересны задушевные признания авторов прецедента, сопровождающие заведомо слабые аргументы в пользу его «уникальности». Первое: Косово должно стать независимым, ибо «сербы виноваты как народ». Эту расистскую, звериную формулу в августе 2006 года изобрёл, объявил и публично отстаивал специальный представитель ООН по Косово Марти Ахтисаари. Второе: в апреле 2007 года, когда ещё не истекли сроки, определённые для переговоров о статусе Косово, заместитель госсекретаря США Николас Бернс заявил: «США уверены, что независимость Косово — единственное решение проблемы этого края… Есть утверждения, что эта независимость станет прецедентом для других сепаратистских движений, но мы такое утверждение полностью отвергаем». «Косово точно уже не будет частью Сербии», — в мае 2007 года предрекла госсекретарь США Кондолиза Райс, а в июне и сам Джордж Буш предопределил: «Независимость Косово неизбежна».

В этих признаниях — вся подноготная «уникальности». Ни Ахтисаари, ни Райс, ни Буш не скрывают, что созданная в результате прямой вооружённой агрессии против Югославии в 1999 году, с нуля, без каких бы то ни было исторических предпосылок,[2] Соединёнными Штатами и их европейскими союзниками косовская государственность — с самого начала была предметом «ручной настройки».

Сколько бы ни твердили в унисон союзники США об «уникальности» будущего события (чем ближе «неизбежность», тем острее желание избежать её последствий), на деле «косовский прецедент» уже восемь с лишним лет как создан самими США и поддержан их клиентелой на территории бывшего СССР. В 1999 году США и НАТО вмешались во внутренний конфликт в югославском Косово, разбомбили метрополию, легализовали тесно связанных с наркотрафиком и исламским терроризмом албанских радикалов, передали им в руки почти полную государственную власть, санкционировали антисербскую чистку и сегрегацию.

Насколько этот прецедент уникально не существует, даже слепым и глухим клиентам США может рассказать многонациональный хор мирных (и не очень) борцов за независимость из Шотландии, Фландрии, Каталонии, Страны Басков, Корсики, Западной Сахары, Трансильвании и т. д., не говоря уже о тех, кто отстоял свою независимость с оружием в руках, но формально ещё не признан — на территории бывшего СССР. Не говоря уже о тех, кто воевал за независимость, победил и добился признания — в Эритрее и Восточном Тиморе. Не говоря уже об иных американских любимцах, которым предложат либо — против своих интересов — одобрить «уникальность», либо, скорее всего, дождаться повторной «уникальности» для себя: Турецкой республике Северного Кипра, Тайване и Курдистане. Много интересного увидят в «несуществующем прецеденте» и Республика Сербская в столь же созданной с нуля Соединёнными Штатами Боснии и Герцеговине, и Палестина, и албанские анклавы на Балканах. Впрочем, клиентеле это известно не хуже других.

«Косовский прецедент» появился в международном политическом языке в 1998–1999 годах и означал подготовку и практику агрессии США — НАТО против признанного государства, его полную или частичную оккупацию и расчленение.

Когда агрессия ещё только готовилась, в сентябре 1998 года представитель Китая в ООН предупреждал, что «это может в будущем создать плохой прецедент», а троцкисты из Международной партии трудящихся пророчили, что «это создаст прецедент для будущей интервенции войск НАТО в Восточной Европе, России и других бывших республиках СССР…». С левыми были согласны и вполне статусные атлантисты: «Интервенция в Косово создает опасный прецедент для сил НАТО и США по поддержке движений борьбы за независимость внутри независимого государства» (конгрессмен МакКоллинз, март 1999). Или: «Во внутренние дела России никто не лезет по причине наличия у страны ядерного оружия. Мировое сообщество также не лезет в отношения Индии и Пакистана по той же причине. Запад действует только по отношению к странам, у которых нет атомного вооружения: Гренада, Гаити, Панама, Югославия, Ирак. Самый большой прецедент был создан в Югославском конфликте, когда НАТО, 34 полностью игнорируя мнение ООН, напала на независимое государство» (экс-посол Канады в Югославии Джеймс Биссет, май 1999). Тогда же, раньше и точнее многих, перспективы «косовского прецедента» обнаружили (с радостью) в Палестине и (с тревогой) в Израиле, и особенно Ариэль Шарон, заявивший, что теперь «Запад, благодаря косовскому прецеденту, сможет вторгнуться на наши земли».

Для России, как это помнит большинство живших тогда, агрессия в Косово стала моментом политического отрезвления и осознания многих нелицеприятных истин, среди которых была и такая, ныне кажущаяся банальной: национальные интересы России не сводятся к неукоснительному следованию внешним правилам произвольно толкуемой «демократии», более того — чем существенней эти интересы, тем циничней и «недемократичней» их ущемление со стороны евроатлантических учителей, готовых не только к введению «внешнего управления» Россией, но и к её территориальному расчленению. Жертва, принесённая Сербией на наших глазах, открыла нам нашу неспособность защитить себя и крайне зыбкую целостность тогдашней России. Позволю себе процитировать, что писал я сам в первые дни агрессии 1999 года: «Исторический инстинкт и немая аналогия вчерашнего СССР и сегодняшней России со вчерашней и нынешней Югославией заставляют… обнаруживать свою завтрашнюю судьбу в сегодняшней сербской картинке… сравнение Сербии со старой русской метрополией, Косова — с Чечней…[3] Мы — следующие. Мы — сербы… Мы никогда не будем для «них» достаточно хорошими.

Война против Югославии создала прецедент, на котором в историях мировой политики у русских читателей всегда будет лежать закладка. В них, в историях, привычных к гекатомбам и геноциду, тайной резне и двойным стандартам, прочитается: теперь все возможно, теперь это будет и с нами».[4]

В августе 1999 года, не удовлетворившись фактической независимостью Ичкерии, Басаев и Хаттаб вторглись в Дагестан.