Александр Ильин - Геннадий Зюганов: «Правда» о вожде

Непримиримость? Да! Но, оказывается, в обыденной человеческой жизни могут найти друг друга и люди столь разных взглядов, и чтобы понять друг друга, им вовсе не обязательно менять убеждения или приспосабливаться…

Да простит меня читатель, но я вновь и вновь буду возвращаться к Владимиру Максимову — к человеку, который, как никто далек от меня и, как, пожалуй, никто другой близок мне своей любовью к России, к ее народу, своей совестливой интеллигентностью.

Федор Михайлович Достоевский, живший за сто лет до нас, далеко опередил всех в исследовании таких вот проклятых вопросов человеческого бытия, раздирающих сознание противоречий. В середине 70-х в штат редакции приходили люди, для которых мир Достоевского не был запретным, как прежде, и это, конечно, не могло не повлиять на характер и содержание газеты.

Пронзительной силой, тонким вниманием к малейшим вибрациям людских душ отличались, например, психологические очерки Веры Ткаченко, Михаила Васина, Виктора Белоусова и других мастеров “Правды”. В том же ряду и большой русский писатель, который со страниц “Правды” призывал к человечности, совести Владимир Емельянович Максимов.

ПАТРОН В СТВОЛЕ

Чувствую, мне еще не раз придется возвращаться к главе о Владимире Максимове. И не потому только, что припомнил и рассказал не обо всех деталях и подробностях его сотрудничества с “Правдой”. Но прежде всего — потому, что размышления об этом необычном со-дружестве писателя-диссидента с бывшей официозной партийно-советской газетой не могут быть исчерпаны какой-то единственной, тем более — примитивной формулой.

Возвращаюсь к такому — первоначальному — объяснению: у него просто не было иной печатной трибуны и он, с отчаяния, бросился с высоты абсолютного нравственного неприятия реального “коммунизма” в первый попавшийся открытый шлюз — лишь бы мысль его беспрепятственно дотекла до России.

Возможно, у Владимира Емельяновича и был такой расчет. Вполне,по-моему, объяснимый. Художнику, проповеднику во все времена, начиная с библейских, приходилось искать любую возможность сказать слово правды людям, отнюдь не алкавшим ее, тем более — мало способным, по-русски говоря, заступиться за своего же заступника. Вспомним судьбу Христа. Вспомним Джордано Бруно. Вспомним генерала-героя Карбышева, которого в конце 80-х — девяностых годах уравняли в достоинстве, а то и принизили в сравнении с генералом-предателем Власовым…

Впрочем, достаточно аналогий. Они, как и всякое сравнение — давно замечено — всегда хромают. И все же…

Работая в секретариате “Правды”, куда стекались все рукописи, предлагаемые газете, я видел, как пробивались в недосягаемую “Правду” люди, стесняющиеся ныне и вспоминать о том, что они мечтали напечататься в “этой” газете.

Помню, звонит мне по прямой связи Виктор Григорьевич Афанасьев, главный редактор:

— Саш, зайди.

Виктор Григорьевич принадлежал к тому уникальному сословию нашего, советского общества, которое соединяло в себе родовые черты и науки ( а наш В.Г. был академиком), и партгосноменклатуры(главный редактор “Правды” входил в ее верхний эшелон), и журналистики — с ее органическим демократизмом в отношениях между всеми причастными к сему нестандартному роду человеческого ремесла.

Захожу в кабинет главного. Он не один.

Знакомься: это Евгений Евтушенко. Принес стихи. Я скажу: очень сильная вещь.

Так появились в “Правде” фрагменты поэмы “Мама и нейтронная бомба”. (Еще раньше, до меня — знаменитое стихотворение “Наследники Сталина”).

В другой раз так же обрел поддержку “Правды” Андрей Вознесенский, которого, скажу прямо, было как-то неловко видетьв его выходном, полупарадном одеянии, с косынкой вокруг шеи, в нашем хотя и начальственном, однако вполне обычном буфете на 8-м этаже.

Роберта Рождественского в правдинских коридорах видеть не довелось. Но его многие стихи, в том числе нашумевшие — о девочке с Арбата, тоже были впервые напечатаны именно в “Правде” или в “Комсомолке”.

В этом нет ничего предосудительного. Наоборот. Можно только гордиться тем, что самые талантливые писатели и поэты считали за честь напечатать в “правде” свои стихи, рассказы, повести. Самый яркий пример тому — Шолохов, писатель воистину великий, обреченный на вечные окололитературные споры вокруг его имени, как и гениальный Шекспир.Главы “Тихого Дона”, “Поднятой целины”, рассказ “Судьба человека”, фрагменты эпопеи “Они сражались за Родину”, публицистика Шолохова — “Наука ненависти”, например, — все это нашло путь к читателю через “Правду”.

Наброски поэмы о Теркине Александра Твардовского тоже впервые увидели свет на страницах “Правды”.

А еще раньше были Борис Горбатов с его “Непокоренными”, Константин Симонов — “Жди меня”, Анна Ахматова — “Мужество”, Николай Тихонов — “Ленинградские ночи”, Алексей Толстой — “Русский характер”….И легендарные Кукрыниксы,до последних своих дней сохранившие верность “Правде”….(Кстати, в мае 1999-го, за два месяца до 96-летия НикС -Николай Александрович Соколов — прислал в редакцию своюантинатовскую карикатуру — в знак протеста против агрессии в Югославии).

Я пришел в “Правду”, когда в ее партийной организации числились — нет, состояли, больше того — работали! — Константин Симонов, Борис Полевой, Петр Проскурин, автор романов “Судьба”, “Любовь земная”, “Имя твое”….Они не только исправно платили взносы, но и приходили на партсобрания, и не отсиживались, подобно свадебным генералам, а выступали — предлагали, рекомендовали, советовали. И главное — писали для “Правды”, обремененные грузом собственных литературных замыслов (и редакторских тоже — Борис Полевой был в то время главным редактором знаменитой “Юности”).

Ни разу не видел в редакции разве что Вадима Кожевникова, хотя, кажется, он тоже стоял у нас на партучете. Рассказывают, Кожевников, будучи главным редактором журнала “Знамя”, руководил им своеобразно: он, по крайней мере в последние годы, ничего не читалсам, жил на подмосковной даче, приезжал в редакцию на Тверском бульваре один раз в неделю и слушал предлагаемые журналу, художественные произведения в пересказе первого зама — Василия Васильевича Катинова, который по возрасту был еще старше главного…

Не все, видимо, помнят, что со страниц “Правды”, в последнее время обрисованной лживыми перьями как чуть ли не каземат свободной художественной мысли, были поддержаны десятки (если не сотни) писателей и поэтов всех республик Союза, которые — в силу тогдашних правил — получили тем самым путевку в жизнь. А дальше все зависело, как говорится, от их ума и таланта.

Мне памятна такая, может быть, не слишком звонкая история. Я работал тогда (1973-76 годы) в отделе прессы, критики и библиографии “Правды” и отвечал за подготовку традиционной полосы, посвященной очередному Дню печати — 5 мая. Мой коллега Алеша Раков по каким-то немыслимым изгибам биографии был знаком (кажется, через Андрея Скалона) с молодым, но уже заявившем о себе и успевшим оскандалиться сибирским писателем-рассказчиком ВячеславомШугаевым. Обвиняли Вячеслава в каком-то отступлении от неких поведенческих норм, о которых сегодня, уверен, никто уже и не помнит. Но путь в московские издательства из-за этого “хвоста” был ему почти наглухо закрыт.

И вот мы — всего лишь отдел редакции “Правды”, не согласуя свои действия с М.В. Зимяниным и другими правдистами-генералами, заказываем Шугаеву статью для идеологически важного газетного блока к 5 мая. Секретариат немножко прошляпил, главный редактор — недосмотрел, и публицистические заметки Шугаева появляются в “Правде”…. Не слышал, да и не стремился услышать от Вячеслава (ныне покойного) какие-то слова благодарности по адресу коллег из “Правды”, но — слава Господу! — Шугаев прижился в первопрестольной, стали одна за другой выходить его книги, он до последних дней своих вел передачу на столичном телеканале “Добрый вечер, Москва!”. И я не хочу ставить себе что-то в заслугу, но не могу не сказать, что истинные правдисты— старые и молодые — считали своим долгом способствовать добру и справедливости, в чем — по крайней мере в мои годы — немало и преуспели. Хотя было и другое…

Однако вернемся к началу главы — к Владимиру Максимову.

Нас с ним по возрасту разделяет десяток лет; по жизненному опыту — целый “континент”, и это не случайное совпадение с названием его скандально известного журнала. Мы долгое время жили как бы в разных измерениях: я в обычном, простом и привычном советском мире, он — в мире западном, четырехмерном, где помимо длины, ширины, высоты была и иная мера — не знаю, как одним словом ее определить.

Попробую по-иному.

Миллионы людей живут, страдая, и воспринимают все тридцать три несчастья как нечто должное, неизбежное, находя спасение в семье, в труде, в житейской мудрости и нравственности, близкой к религиозной. Этим-то и спасен, и спасается, и будет жить мир человечества. Как океан. Где-то — в каком-нибудь возмущенном стихиями месте — бушует шторм; где-то — “о скалы грозные дробятся с шумом волны”; где-то — терпят крушение бросившие вызов природе корабли… Но дремлет океан. Даже грозные тайфуны не дают полного представления о его несметной силе. А если колыхнется сразу весь Тихий, или Великий?..