Демократия в Америке - Алексис де Токвиль
Таким образом, верховная власть не ограничивается тем, что распоряжается общественными средствами, она вмешивается также и в распоряжение частными средствами, она не только вождь каждого гражданина, а часто и его господин, но, кроме того, стремится быть его управляющим и кассиром.
Центральная власть не только распространяется на всю сферу действия старинных властей, расширяет ее и переходит за нее, но она и двигается в ней с большей ловкостью, силой и независимостью, чем делала это прежде.
Все европейские правительства в наше время чрезвычайно усовершенствовали административную науку, они выполняют больше дел, и каждое из них делает их с большим порядком, скорее и дешевле; они как будто постоянно обогащаются всеми знаниями, отнимаемыми ими у частных лиц. С каждым днем европейские государи ставят своих уполномоченных все в более тесную зависимость и изобретают новые способы для того, чтобы управлять ими непосредственно и наблюдать за ними с удобством. Для них недостаточно того, что все дела ведутся их агентами, они хотят еще и направлять своих агентов во всех их делах, так что общественное управление не только зависит от одной власти, но оно все больше соединяется в одном месте и сосредоточивается в меньшем числе людей. Правительство централизует свою деятельность и вместе с тем увеличивает собственные прерогативы. То и другое составляет для него источник силы.
Если мы будем рассматривать организацию судебной власти в прежнее время у большей части европейских наций, то нас поразят две вещи: независимость этой власти и обширность пределов ее ведения.
Суды не только решали все споры между частными лицами, но в большей части случаев они служили посредниками в спорах между отдельными лицами и государством.
Я хочу сказать в этом случае не о политических и административных правах, присвоенных себе судами в некоторых странах, но о судебных правах, какие они имели повсюду. У всех народов Европы было и теперь еще есть много личных прав, относящихся к общему праву собственности, которые были поставлены под охрану судьи и которые без разрешения последнего не могли быть нарушены государством.
Эта власть и отличала европейские суды от всех других, поскольку все народы имели судей, но не все давали им одинаковые права.
Если теперь мы рассмотрим то, что происходит у демократических народов Европы, которые называются свободными, так же как и у других, то увидим, что повсюду рядом с этими судами создались другие, более зависимые, специальная задача которых состоит в решении, в виде исключения, тяжебных вопросов, могущих возникнуть между общественным управлением и гражданами. Старинной судебной власти оставляется ее независимость, но подсудность ее уменьшается и все более проявляется склонность к тому, чтобы предоставить ей только решение частных дел.
Число этих специальных судов постоянно увеличивается, и предметы их ведения возрастают. Поэтому правительство с каждым днем все больше уклоняется от обязанности получать от другой власти санкцию своих требований и прав. Не имея возможности обходиться без судей, оно желает по крайней мере само выбирать их и держать в своих руках, то есть оно помещает между собой и частными лицами скорее призрак правосудия, чем само правосудие.
Таким образом, для государства недостаточно того, что оно привлекает к себе все общественные дела, оно постепенно приходит к тому, что решает их все само, бесконтрольно и безапелляционно[329].
У новейших наций Европы есть еще важная причина, которая, помимо всех прочих мной указанных, постоянно способствует расширению сферы действия верховной власти или увеличению ее прерогатив: на это не было обращено достаточного внимания. Причина эта есть развитие промышленности, которому благоприятствует прогресс равенства.
Промышленность обычно собирает множество людей в одном месте, она устанавливает между ними новые и сложные отношения. Она подвергает их сильным и внезапным чередованиям обилия и нищеты, в течение которых общественное спокойствие находится в опасности. Может случиться, что промышленные работы являются опасными для здоровья и даже для жизни или тех людей, которые ими пользуются, или тех, кто ими занимается. Поэтому промышленный класс более всякого другого нуждается в подчинении правилам, надзоре и ограничении, и естественно, что пределы власти правительства возрастают вместе с укреплением этого класса.
Эта истина применима вообще всюду; но вот что относится особенно к европейским народам.
В течение веков, предшествовавших нашим, аристократия владела землей и была в состоянии ее защищать. Поэтому владение недвижимой собственностью было обставлено гарантиями и собственники пользовались независимостью. Вследствие этого создались законы и привычки, которые продолжали существовать, несмотря на дробление земли и упадок дворянства; и в наше время из всех граждан земельные собственники и земледельцы легче всего ускользают от контроля общественной власти.
В течение аристократических веков, в которых находятся все источники нашей истории, движимое имущество имело мало значения и владельцы его были слабы и находились в презрении; промышленники образовали класс, представлявший собой исключение в среде аристократического общества. Поскольку они не имели над собой постоянного попечителя, то не имели и защиты и часто не могли защищаться сами.
Вошло в привычку смотреть на движимую собственность как на имущество особого рода, которое не заслуживало такого же внимания и не должно было иметь таких гарантий, как собственность вообще, а на промышленников как на класс, занимающий в общественном строе особое положение, независимость которого не представляла большой важности и который следовало предоставить правителям в удовлетворение их страсти к регламентации. Действительно, рассматривая собрания средневековых законов, нельзя не удивляться тому, как в эти времена личной независимости короли постоянно устанавливали для промышленности правила, доходившие до мельчайших подробностей; в этом отношении централизация была настолько деятельна и настолько вникала во все детали, насколько это для нее возможно.
После этого времени в мире произошел переворот; промышленная собственность, бывшая только в зародыше, развилась и покрыла всю Европу; промышленный класс увеличился в числе, значении и богатстве и продолжает постоянно возрастать; почти все и не принадлежащие к нему связаны с ним по крайней мере с какой-нибудь стороны; прежде он был классом исключительным, теперь он грозит сделаться главнейшим и единственным, однако же политические идеи и привычки, порожденные им прежде, остались и теперь. Они не изменились в силу своей древности, а еще и потому, что они находятся в полном соответствии с новыми идеями и общими привычками людей нашего времени.
Таким образом, права промышленной собственности не увеличиваются
