Андрей Ваджра - Архив Андрея Ваджры том 2

Надо заметить, что Генрих не был одинок в этом стремлении. Конец XVIII и начало XIX века были переломным моментом в исторической судьбе еврейского народа всей Центральной Европы. После того, как монархическая Франция, корчась в кровавых конвульсиях, разродилась революцией 1789 года, и в ноябре 1791 года Людовик XVI утвердил закон Национального собрания отменяющий все постановления направленные против евреев и призывающий их принять гражданскую присягу, процесс разложения еврейских общин пошёл с головокружительной быстротой. Вот что по этому поводу писал своим собратьям некий Бер-Исаак: «И так, наступил день свободы, который разорвал покрывало, покрывавшее нас унижением, нам, наконец, возвратили права, которых нас лишали на протяжении восемнадцати столетий». «…не нарушая верности религии, евреи должны подавить в себе дух сепаратизма и замкнутости и присоединиться к государству, жертвовать ему своей собственностью, а в случае надобности и своею жизнью; таков смысл гражданской присяги; в особенности следует иметь ввиду пробуждение патриотических чувств и воспитание юношества».

В германских же государствах ситуация была несколько иной. Бурные события, происходящие в республиканской Франции, на первых порах совершенно не затронули политику германских государств по отношению к евреям. Но, несмотря на это, процесс их культурной ассимиляции на немецкой почве набирал обороты. То тяжёлое положение, в котором находились германские евреи, заставляло их (в основном образованную верхушку) мало помалу уходить от своих культурных истоков, растворяясь в немецкой культуре. Но со своей стороны, германские правители не очень-то торопились вносить вклад в дело политической эмансипации евреев. Только в начале XIX века начинается долгий этап определённых уступок, и лишь после наполеоновских войн, евреи (в одних немецких государствах раньше, в других позже) обретают гражданские права. Необходимо отметить еще и то, что возможность социальной инфильтрации в германское общество не только разрушила еврейские общины, но и поколебала фундаментальные основы их религии: закрываются талмудические школы, начинаются эксперименты с реформированием культовых церемониалов иудаизма, у поколения молодых евреев появляется пренебрежительное отношение к Талмуду и т.д.

Но, тем не менее, маловероятно, что стремление Генриха Маркса покинуть среду еврейской общины, связано только с желанием получить какие-то блага в социальном плане, хотя, судя по всему, его переход из иудаизма в лютеранство напрямую связано с получением поста советника юстиции. Необходимо учитывать и то, что причастность к своей национальной элите, а значит возможность интеллектуального и духовного развития, а так же то хорошее образование, которое он приобрел, дали ему возможность выйти за узкие рамки, которые ограничивали духовный мир еврейского гетто. А в сочетании с желанием занять более достойное место в обществе, это и привело к началу разрыва, продолжением которого стала судьба его сына Карла.

«Я хочу, - писал Генрих, - что бы ты добился […], чего при менее благоприятных обстоятельствах […] не мог достигнуть я. Желаю тебе стать тем, что могло бы получиться из меня, если бы я появился на свет в столь же благоприятных условиях».

3

Бесспорно то, что именно отец Карла сформировал у него отношение к иудаизму, как духовной основе евреев (которое у Карла со временем стало отношением к религии вообще) и к еврейскому торгашеству, как жизненной основе евреев (которое для Карла, впоследствии, вышло за национальные рамки). Стремление отца вырваться из узких рамок довлеющей над ним национальной общины, нашло своё продолжение в сыне, который направил это стремление на весь существующий мир. Именно здесь надо искать первичный психологический импульс, сконцентрировавший всю энергию Карла на создание теории коммунизма.

По сути Карл попадает в парадоксальную ситуацию. С одной стороны (благодаря воспитанию отца) он немец, а с другой (благодаря вольному или невольному напоминанию окружающих людей) он еврей, тот, чьи предки были самым забитым, никчёмным, гонимым, всеми презираемым народом Европы. Судя по всему, образ Германии персонифицируется для Карла в его отце, а образ еврейского народа, в матери (отсюда и его юношеское заикание, ведь мать так толком и не овладела немецким языком, которое очевидно окончательно исчезло лишь после смерти отца, когда Карл занял его символическое место, отождествив себя с Германией). Страх, неосознанное желание убить, любовь и обожание, направленные на фигуру отца, стали теми чувствами, которые он испытывал и по отношению к Германии. А любовь и презрение (смешанные со стыдом и граничащие с ненавистью), направленные на убогую, но желанную фигуру матери, он испытывал и по отношению к еврейскому народу. А в результате всего этого, отношение Карла к миру приобретает определённую амбивалентность чувств, мыслей, желаний.

Более того, вынутый из одной социально-культурной среды и не ставший полноценным членом другой, оказавшись на границе между ними, он становится маргиналом. Но именно маргинальность впоследствии и позволила ему выработать более широкую картину мира, чем та, которая формируется у члена определенной социальной страты или национальной группы. Именно эта картина мира и легла в фундамент его мировоззрения.

4

Необходимо отметить, что отец для Карла был тем человеком, к которому он на протяжении всей своей жизни испытывал любовь, глубокое уважение и, по всей видимости, трепет. Свидетельством этого может служить то, что когда Карл умер, в его кармане была найдена фотография отца. При этом нет ни малейшего сомнения, что именно отец был тем, кто терпеливо и старательно формировал личность Карла. Наверняка, в значительной степени благодаря ему Карл и стал тем Марксом, о котором впоследствии узнал весь мир.

В письмах отца к сыну, нетрудно заметить громадную веру в гений Карла и уверенность в том, что ему предстоят великие дела. Мысль о том, что Карл проживёт жизнь «для блага всего человечества» может показаться удивительным прозрением отца, но Генрих не был ясновидящим, он просто хорошо знал своё творение, и «благо всего человечества» было, по-видимому, заложено в основу личности Карла. Недаром в своём гимназическом сочинении тот написал: «…главным руководителем, который должен нас направлять при выборе профессии, является благо человечества, наше собственное совершенствование».

Но вместе с этим, зная о мощном уме своего сына и о тех духовных качествах, которыми тот обладает, отец с содроганием ощущал огромную демоническую силу, которая как сокрушительный ураган бушевала в душе Карла, угрожая вырваться наружу. Он благоговел перед нею и страшился её, ибо не знал, сможет ли выдержать та духовная плотина, которую он построил в душе сына, неудержимый натиск страстей, играющих, как соломинкой, его мощным разумом.

Похоже, что это духовное сооружение, возведённое сыном раввина в душе своего любимого отпрыска, выдержало мощный натиск влечений и желаний мальчика, стремящихся вырваться из глубинных недр психики. Обуздав и сублимировав эту энергию, плотина, возведённая в душе Карла, направила её в русло Служения.

В своём гимназическом сочинении Карл пишет о том, что человек может обрести счастье, лишь работая и отдавая все свои силы на благо других, «для блага всего человечества». Но это может звучать и по-другому: принеси себя в жертву, взойди на крест ради убогих, и ты познаешь Бога, ты выполнишь его волю, ты соединишься с ним.

Но кто же для него Бог, если не отец?!

«История признаёт тех людей великими, - писал Карл, - которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принёс счастье наибольшему количеству людей; сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принёс себя в жертву ради человечества, - а кто осмелится отрицать подобные поучения»?

Но образ Бога-Отца это то, что противостояло его Id, тому вместилищу необузданных влечений, потрясающих его психику. Глубинный эгоизм (который он сам считал ядром человеческой природы) и постоянное стремление к Богу-Отцу, в своём противостоянии приобретают перманентную форму, и то, что ни одна из сторон не в состоянии одержать абсолютную победу, до конца жизни лишает Карла покоя. (Что может быть парадоксальнее демона на службе у Бога?) Каждая строка, написанная юным, а значит способным на искренность Карлом, пронизана той внутренней борьбой, которая ни на миг не затихала в его душе до самой его смерти: неутомимое Id, требующее жертв, и Бог-Отец (Super-Ego), зовущий к самопожертвованию.

«Покров любви является лишь тенью, - пишет он, - ядром же оказывается обнажённое эмпирическое «я», себялюбие, древнейшая форма любви…».