Демократия в Америке - Алексис де Токвиль

Чем ближе я узнаю потребности и инстинкты, которые вырабатывает демократия, тем сильнее я убеждаюсь, что если когда-нибудь равенство установится прочно во всем мире, то великие политические и умственные революции сделаются гораздо труднее и реже, чем это думают.

Поскольку в демократии люди всегда кажутся возбужденными, куда-то стремящимися, непостоянными, готовыми переменить и намерения, и место, то воображают, будто они сейчас же сразу отменят свои законы, перейдут к другим убеждениям, усвоят новые нравы. При этом забывают, что если равенство влечет людей к переменам, то оно же внушает им такие стремления и интересы, которые для своего удовлетворения нуждаются в устойчивости; равенство толкает, но в то же время и удерживает их, подстрекает и приковывает к месту, воспламеняет их желания и ограничивает их силы.

Это заметно не сразу; страсти, разъединяющие граждан в демократии, бросаются в глаза сами собой, но с первого взгляда обычно не замечают той скрытой силы, которая сдерживает и соединяет их.

Я едва решаюсь сказать это среди окружающих меня развалин, но думаю, что вовсе не в революциях скрывается серьезная опасность, угрожающая будущим поколениям.

Если граждане будут постоянно замыкаться все теснее в кругу мелких домашних интересов и будут заниматься ими, не отрываясь, то можно опасаться, что они станут недоступны тем великим и могучим общественным движениям, которые потрясают народы, но и развивают и освежают их. Видя, как подвижна делается собственность, как горяча и беспокойна любовь к ней, я невольно начинаю бояться, что люди в конце концов во всякой новой теории будут видеть опасность, во всяком нововведении – неприятное волнение, во всяком явлении общественного прогресса – первый шаг к революции, что, опасаясь увлечься, они откажутся от всякого движения. Признаться, я боюсь, что недостойная любовь к наслаждениям настоящей минуты так овладеет ими, что сделает их равнодушными и к собственному будущему, и к будущему своих потомков, что они скорее будут готовы малодушно покориться своей участи, чем сделать, в случае нужды, быстрое и энергичное усилие, чтобы улучшить ее.

Многие считают, что новые общества будут с каждым днем менять свои формы, я, напротив, боюсь, что они неподвижно застынут в одних и тех же учреждениях, одних и тех предрассудках, одних и тех же нравах, так что в этих границах и остановится человеческое развитие. Ум будет вечно вертеться вокруг самого себя, не рождая новых идей, человек будет тратить силы на ничтожные, одиночные, бесплодные движения, и среди постоянного общего движения человечество перестанет идти вперед.

Глава XXII

Почему демократические народы хотят мира, а демократические армии войны

Те же интересы, опасения, чувства, которые отвлекают демократические народы от революций, заставляют их избегать и войны; воинственный дух и революционный дух ослабевают одновременно и в силу одних и тех же причин.

Постоянно растущее число собственников – друзей мира, увеличение движимого богатства, которое так быстро пожирает война, кротость нравов, мягкость сердца, сострадательность, внушаемая равенством, холодный рассудок, недоступный тем поэтическим и бурным порывам, которые возникают во время войны, – все эти причины соединяются, чтобы заглушить воинственный дух.

Я думаю, что можно принять за общее и постоянное правило, что у цивилизованных народов воинственные страсти будут делаться и реже, и слабее, по мере того как будет усиливаться равенство.

Однако война – это такая случайность, которой подвергаются все народы, наряду с другими и демократические. Как бы эти народы ни любили мир, им необходимо быть готовыми к защите, или, иными словами, содержать армию.

Жителей Соединенных Штатов судьба поставила в исключительно выгодные условия, поместив их в пустынной стране, где они, так сказать, не имеют соседей. Им достаточно нескольких тысяч солдат, но ведь этим они обязаны особенностям Америки, а не демократическому устройству.

Ни равенство, ни порождаемые им нравы и учреждения не избавляют демократического народа от необходимости содержать армию, и его армия всегда имеет огромное влияние на его судьбу. Особенно важно поэтому рассмотреть, какие инстинкты развиваются у составляющих ее людей.

У аристократических народов, особенно у тех, где положение определяется исключительно рождением, в армии оказывается такое же неравенство, как и в народе: офицер – дворянин, солдат – крепостной. Призвание первого – повелевать, второго – повиноваться. В аристократических армиях честолюбие солдата поэтому ограничено очень узкими пределами.

Точно так же и честолюбие офицера имеет свои пределы.

Аристократическое сословие составляет не только ступень иерархии, оно в себе самом заключает целую иерархию; его члены размещаются в известном неизменном порядке: одни выше, другие ниже. Один по рождению призван командовать полком, другой – ротой. Достигнув этого крайнего предела своих надежд, они сами останавливаются и считают себя довольными собственной участью.

У аристократических народов офицер, независимо от своего положения в армии, занимает еще высокое положение в обществе; первое в его глазах почти всегда является только принадлежностью второго; выбирая военную карьеру, дворянин повинуется не столько честолюбию, сколько чувству долга, возлагаемого на него рождением. Он вступает в армию, чтобы дать почетное назначение праздным годам своей молодости и получить возможность рассказывать потом, дома, среди равных себе, славные истории о военной жизни. Приобретение богатства, уважения и власти совсем не является его главной целью, всем этим он обладает по праву рождения, все это имеет, не выходя из дома.

В демократических армиях каждый солдат может стать офицером, поэтому желание повыситься делается общим и пределы военного честолюбия расширяются почти до бесконечности.

Со своей стороны, офицер не видит никаких естественных и необходимых ограничений, которые удерживали бы его в известном чине более, чем во всяком другом, а чин в его глазах имеет огромное значение, потому что его статус в обществе почти всегда зависит от положения в армии.

У демократических народов офицер часто не имеет никаких средств, кроме жалованья, и никакого значения, кроме военного чина. Меняя должность, он всякий раз меняет и положение и делается некоторым образом другим человеком. То, что в аристократических армиях было второстепенной принадлежностью положения, стало таким образом главным, всем, сделалось самим положением.

В старой французской монархии офицеров называли только их дворянским титулом. В наше время их называют по военному чину. Эта маленькая перемена в формах языка достаточно ясно указывает на тот великий переворот, который совершился как в составе общества, так и в армии.

Стремление повыситься – общее явление в демократических армиях, оно пламенно, упорно, постоянно, питается и растет за счет других желаний и исчезает только вместе с жизнью. Между тем в демократических армиях во время мира повышение должно происходить гораздо медленнее,