Английские корни Третьего Рейха. От британской к австро-баварской «расе господ» - Мануэль Саркисянц

Правда, Фридрих Ницше заметил, говоря о слишком человеческой природе последователей социального дарвинизма: «Весь этот английский дарвинизм как будто бы отдает духотой английской перенаселенности, напоминающей характерный запах нужды и бедности, какой бывает в кварталах бедняков»[326].

Впрочем, из таких людей, из массы среднего сословия, с точки зрения социал-дарвинизма могла – благодаря подлинно биологическому (расовому) отбору – «с каждым поколением все более и более выделяться некая аристократия, обладающая истинной внутренней ценностью». «В результате некой… селекции… должна была возникнуть особо прогрессивная раса, настолько превосходящая остальных людей характерными качествами, как племенной жеребец – диких лошадей»[327]. Книга авторитетного представителя этих взглядов, Джона Берри Хейкрафта[328], уже в год своей публикации была переведена на немецкий под названием «Naturliche Auslese und Rassenverbesserung» (Естественный отбор и улучшение расы)[329]. В Германию эти «взгляды» пришли из Англии. Британские евгеники рассматривали себя как орудие английского империализма[330].

Свободы англичан как иерархические привилегии

Британский рабочий уже давно обладает тем, что национал-социализм только должен внушить немецкому рабочему: сознанием… принадлежности к расовому единству…

Тост. «Национал-социалист в Англии»

Только в Англии (по словам Ханны Арендт) расистская идеология вытекала непосредственно из национальной традиции: мало того, что последняя была ветхозаветно-пуританской – ситуацию усугубляло и восприятие социального неравенства как части английского культурного наследия (низы испытывали благоговение и уважение к верхам, а верхи относились к ним с презрением)[331]. Сословное неравенство воспринималось почти как «неотъемлемый признак английского национального характера». Именно «общественное неравенство было основой и характерным признаком специфически английского общества, так что представление о правах человека, пожалуй, нигде не вызывало большего раздражения», – констатирует Ханна Арендт[332].

«И не надо воображать себе, что у вас есть какие-либо права в этом мире, кроме тех, которые вы заработаете», – учил бойскаутов английский генерал Баден-Пауэлл. Антидемократическая пресса английских «христианских социалистов», проводя «политику умиротворения», как раз в «опасный год» – 1848-й – агитировала против представления о правах человека (а также против избирательного права для «тех, кто его недостоин») и против революционной Франции. И совсем в духе Эдмунда Бёрка звучало следующее заявление, сделанное в 1794 г.: «Ты, пустословящая толпа свиней, что ты понимаешь в этом? Таинственны дела державные, о них не подобает тебе трепаться». «Со своим интернациональным гуманизмом и вселенским братством, стремясь обнять вселенную, они утратили свое английское чувство… В Англии можно отметить сильную реакцию отторжения идеи вселенского братства… мы [британцы] должны придавать большое значение границам и различиям между [социальными] классами»[333].

Специфически британское понятие «our betters»[334] почти непереводимо на другие языки: вышестоящих лиц там называли «наши лучшие» (в смысле: «лучшие, чем мы»). И говорят так именно нижестоящие. Да, на господина в Британии прямо-таки молились: «Боже, храни помещика и его родных и оставь нас всех в должном нам сословии». «Джон Буль» по этому поводу заметил (1834): «Сынок… будь прилежным и трудись для нации, предоставь право распоряжаться тем, кто мудрее тебя». Почтительное отношение нации к тем, кто выше, считалось «секретом успеха Англии». Ведь нижние слои общества долго (часть – до 1918 г.) смирялись с отсутствием избирательного права, передоверяя выбор вышестоящим; среднее сословие выбирало представителей из своих высших слоев, которые, в свою очередь, признавали власть кабинета министров, сформированного из аристократов. Так объясняет «конституцию» Англии Беджгот[335]. Интересно, что ни в одной другой стране рабочий класс так активно не голосовал за консерваторов, как в Англии. Ханна Арендт отмечала, что в Англии «феодальные представления могли оказывать влияние на политические идеи низших слоев общества в гораздо большей степени, чем в других странах». Авторитарно-иерархические свойства ассимилировались, связывая все слои общества. Классовое сознание не вызывало здесь столь антагонистического раскола, как в Германии[336].

Зато здесь привыкли делить людей на британцев и небританцев, «первые – избранные Богом властители мира, вторые – их естественные подданные; известно, что среди первых есть джентльмены и неджентльмены. Первых там почитают как своих лучших и учат относиться к ним с уважением; что касается вторых, то хороший сюртук и чистое белье вызывают у них не зависть, а желание добровольно… подчиняться»[337]. У промышленных рабочих тоже сохранялось чувство сословной иерархии. Еще в 1929 г. считалось, что «всякий покорно следует предписаниям, которые высшие слои дают низшим». Английский народ был сильно склонен «принимать мнение вышестоящих и подчиняться им». Не одни лишь бойскауты – британский вклад в мировую «сокровищницу» – были «приучены… слушаться любого приказа» и «беспрекословно подчиняться»[338]. А господствующий класс, полный сознания собственного превосходства, вообще не нуждался ни в какой теории для обоснования чрезвычайно четких классовых различий. Их «естественность почти никогда не вызывала сомнений»[339].

В отношении «туземцев» внимание британцев к классовым различиям усугубляло расовую сегрегацию – причем на английских кумиров Гитлера оказала влияние и брахманская кастовая иерархия в Индии[340]. С другой стороны, уже Генрих фон Трейчке мог констатировать, что белая «раса начинает противопоставлять себя диким народам как массовая аристократия». «Полноценные граждане становятся [sic] аристократией по отношению к… рабам-невольникам. Но, с другой стороны, именно [sic] потому – и это прекрасно – полноценные граждане особенно склонны воспринять идею равенства»[341]. В некоторых случаях англичане редко были склонны связывать полноценность человека «с чем-то еще, кроме рождения в Британии», – отмечал столь почитавший Англию «немецкий Киплинг», Ханс Гримм[342]. В конце концов, любой простой солдат британской расы мог рассматривать туземца, даже носящего княжеский титул «высочества», как стоящего ниже себя: расизм, поначалу в колониях, а после и в самой Европе, выступал как фактор мнимого уравнивания классов внутри расы господ. Этому способствовало следующее социальное «утешение»: самый непривилегированный сородич по расе стоит выше, чем кто угодно из «низшего [в расовом отношении] отродья» (lesser breeds) Британской империи (а позже, тем более – чем кто-то из «унтерменшей» в Третьем рейхе). Так, например, для британского вице-короля Индии брак с горничной-англичанкой был бы меньшим позором, чем женитьба на индийской принцессе[343]. «Все равны, но некоторые более равны, чем другие»: автор этой формулы – англичанин (Джордж Оруэлл).

В Англии утвердилось представление, что основные права – привилегия всех англичан. К особенностям английского национального характера относится «представление о свободе как о сумме всех привилегий, наследуемых вместе с титулом и землей…»[344]. «Но если, при нашем свободолюбии, предложишь дать немного свободы таким же подданным, как мы [fellow subjects], в Индии, ответом будет “ах-ах-ах”», – сетовали в 1858 году.

Ведь свобода рассматривалась в Англии не как естественное право и вовсе не как право человека, а как наследственная феодальная привилегия, которая, правда, постепенно (начиная с 1688 г. и заканчивая 1912 г.) должна была распространиться на всех англичан. «Англичанина, даже принадлежащего к самому низшему классу, в его положении более всего впечатляло