Даниил Краминов - Сумерки в полдень

— Здравствуй, Катя! — сказал он тихо, обращаясь только к ней. — Я пришел… я приехал в Москву, чтобы поговорить с тобой и решить…

— Вам не о чем разговаривать! — резко перебил его Георгий Матвеевич, вскакивая с дивана и становясь между ним и Катей, как в тот вечер, когда Антон был здесь последний раз. — Не о чем!

— Георгий Матвеевич! — просительно воскликнул Антон. — Будьте добры, не мешайте нам с Катей поговорить. Нам очень надо поговорить.

Дубравин повысил голос:

— Я утверждаю, что вам не о чем говорить! И Катя сама подтвердит, что ей не о чем говорить с вами. — Он повернулся к дочери. — Не так ли, Катя?

Та поспешно наклонила голову, взглянув на Антона коротко и неприязненно.

— Нет, ты скажи! — повелительно произнес отец. — Ты прямо скажи, что тебе не о чем с ним говорить.

Катя опустила голову еще ниже и едва слышно проговорила:

— Да, нам не о чем разговаривать.

— Ну, как же не о чем? — с искренним удивлением произнес Антон. — Перед моим отъездом мы почти договорились, что ты поедешь со мной, когда мне разрешат вернуться.

— Почти договорились! — передразнил Георгий Матвеевич и вдруг выругался: — Черта вы договорились!..

— Погоди, Георгий, — досадливо остановила его Юлия Викторовна. — Нельзя так по-мужицки, грубо. Мы же интеллигентные люди и можем объясниться по-человечески даже с теми, кто ведет себя не так, как принято в интеллигентной среде. Не надо опускаться до их примитивного уровня.

Антон озадаченно посмотрел в кукольно-красивое лицо, прикрытое до самых голубых глаз взбитой светлой челкой.

— Простите, Юлия Викторовна, я не понимаю, о каком примитивном уровне вы говорите.

— Ну конечно же, вы не понимаете, — с великодушной готовностью согласилась она. — Вы просто не знали, как принято поступать среди интеллигентных людей.

— Как принято поступать среди интеллигентных людей? — недоумевающе и раздраженно спросил Антон. Забавлявшая его раньше самовлюбленная уверенность этой глупой куклы в своем превосходстве над ним, Антоном, над профессором Дубравиным, над всеми плохо причесанными или безвкусно одетыми людьми теперь возмутила его, но он сдержался.

— Когда Катя рассказала нам, Георгию Матвеевичу и мне, — заговорила Юлия Викторовна с соболезнующей улыбкой, — что вы хотите вернуться, чтобы увезти ее, я спросила: «Антон Васильевич сделал тебе предложение?» Катя ответила, что никакого предложения ей не делали. «Но в любви-то он объяснился?» — спросила я, и Катя ответила: «Нет, и в любви не объяснился». Меня это шокировало, я поверить не могла: «Неужели Карзанов никогда не говорил тебе, что любит?» Катя подтвердила: «Пока ни разу не говорил». И хоть нам с Георгием Матвеевичем было жалко ее, мы рассмеялись: что это — последнее новшество в поведении современной молодежи или мужицкий пережиток? Мужики ведь не объясняются в любви. Мы решили, что у вас это от мужика. Вот Виталий Савельевич Грач — он лишь на несколько лет старше вас — поступил как полагается интеллигентному человеку. Решив увезти с собой нашу Елену, он сказал сначала ей, что любит ее и хочет, чтобы она стала его женой, а потом пришел к ее матери, моей сестре, и попросил руки дочери. Все было сделано как надо, по-человечески.

— Я, наверно, виноват, что не сказал тогда все, что нужно было сказать, — растерянно признался Антон, поняв, что он в самом деле вел себя как деревенский увалень. — Я собирался сказать Кате, что люблю ее, что хочу, чтобы она стала моей женой, но поезд тронулся так неожиданно. Я был уверен, что Катя знает: я люблю ее, хотя действительно ни разу не говорил об этом. Но ведь дело-то не в словах…

— А в чем же? — сердито спросила Катя, скривив губы в недоверчивой усмешке. — Может, ты делами доказал свою любовь? Как уехал из Москвы, не написал ни одной строчки.

— Я писал… я много писал, — торопливо и горячо заговорил Антон, но тут же остановился, подумав, можно ли несколько писем считать «много», и уже с меньшей горячностью уточнил: — Я несколько писем написал.

— Я ни одного не получила! — воскликнула Катя. — Ни одного!

Игорь Ватуев и Юлия Викторовна воровато переглянулись: во взгляде Ватуева были недоумение и укор, в глазах Юлии Викторовны вина и лукавство.

— Письма могли и затеряться, — подсказала она и сочувственно обратилась к Антону: — Сколько вы писем написали?

— Несколько, — смущенно ответил он и, помолчав, виновато признался: — Три письма…

— Три письма за три месяца! — с горечью подхватила Катя. — Три письма!

— Некогда было, Катя, честное слово, некогда, — проговорил Антон, сделав шаг в ее сторону. — И в Германии было много дел, и в Англии. Обстановка была такая, что со дня на день ждали войны, и только чудом удалось остановиться на самом краю пропасти.

— Ну, чудеса тут ни при чем, — вмешался Ватуев. — Лев Ионович встретился в Лондоне с кем надо и поговорил как нужно, и в результате появилось важное заявление, заставившее Гитлера воздержаться от военных действий.

Антон хотел резко возразить: «Гитлер и без военных действий получил все, чего добивался», но воздержался. Он приехал к Дубравиным не для спора с Игорем. Не признавая и не отвергая того, что сделал Курнацкий со своим верным помощником, Антон сказал, что и в Берлине, и в Лондоне все наши работали в прошедшие недели с раннего утра до поздней ночи.

— Иногда было так много дел, — закончил он, — так много дел, что мне, например, не каждый день удавалось пообедать.

— Бедненький, — иронически посочувствовала Катя и тут же зло напомнила: — Зато не отказывал себе в ужинах. В Берлине, как писала Елена, вы ужинали в ресторане под ратушей и выпили за здоровье спутницы вместе с каким-то англичанином несколько бутылок прекрасного рейнского вина. В Лондоне таскались по театрам и ресторанам с какой-то англичанкой. И занимались с ней какими-то делами, что даже в полицию угодили.

Антон опешил.

— Откуда ты взяла все это? — подавленно спросил он. — Какая злая сорока принесла тебе на хвосте подобный вздор?

— Вовсе не сорока, а телеграмма…

Игорь Ватуев поднял руку, пытаясь остановить Катю.

— Я же сказал тебе доверительно.

Но Катя, недовольно дернув головой, словно отбрасывая слова Игоря, продолжала возбужденно:

— Телеграмма из Лондона! Шифрованная телеграмма о твоих похождениях.

— О каких моих похождениях? — изумленно воскликнул он.

— О всяких! — отрезала Катя и еще более зло добавила: — О тех, за которые тебя отозвали домой.

— Меня не отзывали, я сам приехал в Москву, — возразил Антон со спокойной уверенностью. — Попросил разрешение приехать и получил его.

— Нет, тебя отозвали домой! — выкрикнула Катя. — Отозвали как негодного, как неустойчивого, ненадежного!.. Спроси вот Игоря. — Она показала головой на Ватуева. — Он подтвердит…

— Меня… отозвали? — удивленно и недоверчиво спросил Антон, повернувшись к Ватуеву. Игорь сморщился, словно от физической боли: Катя выпалила то, что было рассказано ей под большим секретом. Вероятно, оправдывая перед самой собой навязанный ей отцом и мачехой разрыв с Антоном, она собрала в своей памяти все, что могло очернить его, и в ярости злого возбуждения выложила перед ним. Вдохновляясь женской интуицией, она подсознательно или, может быть, намеренно переходила заранее в наступление, хотя и чувствовала себя виноватой.

— Меня отозвали? — требовательно повторил Антон.

— Похоже на то, — уклончиво ответил Ватуев.

— И обо мне действительно сообщили то, что сказала Катя сейчас?

— Примерно, — коротко и недовольно буркнул Игорь: он не хотел второй раз нарушать строгое запрещение разглашать содержание шифрованной телеграммы, тем более без прямой выгоды для себя.

— Но это же кляуза, — сказал Антон, — настоящая кляуза!

— Все — кляуза? — недоверчиво спросила Катя, сохраняя злое выражение на своем подурневшем лице. — Все, все, все?

— В чем-то я, наверно, виноват, — начал было Антон, но Катя тут же перебила его:

— Только «в чем-то»? Или во многом?

— Может быть, даже во многом, — примирительно согласился Антон, — но я могу все объяснить…

— Этим вы, молодой человек, будете заниматься не здесь, — сурово оборвал его Георгий Матвеевич. — Нам ваши объяснения не нужны. Вы скомпрометировали себя, не объясняясь и не советуясь с нами, вы и оправдывайтесь.

— Мы бы только хотели, — вкрадчиво и просительно проговорила Юлия Викторовна, втискиваясь между мужем и Антоном, — мы бы только хотели, Антон Васильевич, чтобы ваши неприятности, к которым — видит бог! — мы не причастны, не повредили Кате. Она поступает в аспирантуру… и знакомство с человеком, отозванным из-за границы… сами понимаете…

— Да не это главное! — воскликнула Катя с отчаянием. — Не это!