Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

СРЕДИ ТРУСЕРОВ. ПУТЕШЕСТВИЕ ПО РАСТУЩЕМУ АМЕРИКАНСКОМУ КОНСПИРОЛОГИЧЕСКОМУ ПОДПОЛЬЮ.

Джонатан Кей

Содержание. Обложка.

Титульный лист

Предисловие

Введение. Как я наткнулся на Трусеров

Часть I. Движение за истину и его предшественники

Глава первая. Американская конспирология: краткая история

Глава вторая. Благословение на геноцид, сценарий паранойи

Глава третья. Ложные флаги и лавовые лампы: рождение конспирологического движения

Глава четвертая. «Покажите мне свидетельство о рождении»: конспирология в эпоху Обамы

Часть II. Знакомьтесь: Трусеры

Глава пятая. Почему они верят: психологический полевой определитель конспирологов

Глава шестая. Церковь конспирологии

Часть III. Пособники Трусеровщины

Глава седьмая. Демократизация паранойи: как Сеть произвела революцию в конспирологии

Глава восьмая. Академические шапочки из фольги: пособники конспирологии из Лиги плюща

Глава девятая. Возвращение к «Протоколам»: новое лицо антисемитской конспирологии

Глава десятая. Противостояние конспирологии

Указатель

Благодарности

Об авторе

Благодарности за предоставленные материалы

Авторские права

Предисловие.

В 9:40 утра 1 ноября 1755 года Португалию потрясло самое смертоносное землетрясение в задокументированной истории Европы. В одном только Лиссабоне погибло более тридцати тысяч человек. Многие жертвы оказались погребены в церквях, рухнувших прямо на них во время празднования Дня Всех Святых.

Картина, представшая взору, когда земля перестала содрогаться, напоминала о Конце света. Цунами поглотило городскую гавань, унеся жизни многих выживших, собравшихся на берегу. Пожар в Королевском госпитале заживо испепелил сотни пациентов. На вершинах городских холмов выросли виселицы, на которых вешали отчаявшихся мародеров, пытавшихся выжить среди руин.

В чисто количественном отношении гибель людей в таких масштабах не была редкостью для Европы восемнадцатого века, которую часто опустошали войны и эпидемии. Однако внезапный, потрясающий воображение характер Великого лиссабонского землетрясения вселил в европейцев особый ужас. В самом деле, масштаб влияния этого ужасающего события на европейскую мысль и культуру порой сравнивают с Холокостом. Пожалуй, наиболее важным оказалось то, что оно дало толчок для радикального пересмотра авторитета Церкви, поскольку философы эпохи Просвещения задались вопросом: как всеблагой Бог христианского Писания мог допустить подобную катастрофу?

Одним из таких людей был Франсуа-Мари Аруэ, более известный под псевдонимом Вольтер. В своей «Поэме на разрушение Лиссабона» (1756) он выразил не только свое отчаяние — «О несчастные смертные! О плачевная земля! О ужасное скопище стольких мертвецов!» — но также и свой гнев, направленный на современников, которые изображали это событие как еще один загадочный поворот в великом божественном замысле:

Придите, мудрецы, кричащие: «Всё благо!»,

И созерцайте этот сокрушенный мир.

Узрите пепел и останки вашего рода,

Младенца с матерью под общими обломками,

Разъятые тела под глыбами из мрамора —

Сто тысяч душ, поглощенных землей,

Что, в ранах и крови, еще трепеща жизнью,

Под гостеприимной кровлей погребены,

В терзаниях кончают горестные дни.

На этот угасающий предсмертный стон,

На это страшное, исполненное скорби зрелище

Ужели вы ответите: «Вы лишь пример

Железных правил, что сковали волю Бога»?

Ужели скажете над грудой трепещущей плоти:

«Бог отомстил, и плата за грех — смерть»?

Какое же преступление, какой грех совершили дети,

Что окровавленные лежат на материнской груди?

Иль павший Лиссабон сильнее предался пороку,

Чем Лондон, Париж или залитый солнцем Мадрид?

Три года спустя в «Кандиде» Вольтер высмеял это суеверное отношение в образе Панглоса — философа, который встречает любую невообразимую трагедию (включая само Великое лиссабонское землетрясение) глупыми силлогизмами, призванными доказать, что наш мир — «лучший из всех возможных миров». На протяжении всех их совместных приключений Кандид благоговеет перед Панглосом. И лишь на последних страницах книги, когда герои оказываются на убогой ферме в глухом уголке Османской империи, скептически настроенный Кандид начинает осознавать истину: жизнь может быть жестокой и хаотичной, и лучший путь — просто справляться с трудностями по мере сил, полагаясь на собственный ум настолько, насколько это практически возможно.

Или, как выразился Кандид в самой последней строчке книги в ответ на одно из особенно высокопарных изречений Панглоса: «Это прекрасно сказано, но надо возделывать наш сад».

За два с половиной века, прошедших с тех пор, как Вольтер помог проложить путь эпохе Просвещения, западные общества постепенно и неравномерно пришли к признанию рационализма и скептицизма. Мы отделили церковь от государства, возвели науку на пьедестал, подвергли сомнению бытие Бога, поставили материализм выше благочестия, отринули божественное право королей и в остальном согласились с доводами скептиков о том, что наш мир формируется деятельностью человека во всем ее жестоком несовершенстве, а не неким великим планом, спущенным свыше. Сама Америка, основанная деистами-рационалистами, долгое время считалась главным сокровищем Просвещения.

Однако самому проекту рационализма присущи определенные риски, что порой признавали и сами философы. «Полузнание — опасная вещь», — писал Александр Поуп, напоминая тем, кто уверовал в идеал всеобщего просвещения, что человеческий разум остается несовершенным инструментом, а скептицизм может оказаться обоюдоострым мечом. Даже сейчас интеллектуальное здание, возведенное нами на этом фундаменте, время от времени содрогается под воздействием тектонических социальных сил, вызванных депрессией, войнами и терроризмом. Совет «возделывать свой сад» может звучать убедительно в мирные времена. Но когда рушатся небоскребы, а великие державы повергаются ниц, мы требуем более масштабного объяснения, чем просто хаос, и более зловещих злодеев, чем обычные преступники и сумасшедшие. Во Франции после Великой французской революции, на Великих равнинах Америки после депрессии конца XIX века, в Германии после Первой мировой войны и во всем западном мире под сенью истерии холодной войны, убийства Кеннеди, войны во Вьетнаме, Уотергейта и расцвета контркультуры 1960-х годов — именно в такие моменты неистовые пророки и сторонники теорий заговора находили своих последователей. Американцы и сегодня переживают еще один подобный момент, который начался с обрушения башен-близнецов и продолжился афтершоками, докатившимися из Афганистана и Ирака, финансовым кризисом 2008 года и последовавшей за ним сокрушительной рецессией.

В авторских колонках New York Times и в эфире радиостанции NPR респектабельные американские интеллектуалы успокаивают друг друга тем, что мы лишь переживаем преходящий этап — вспышку популистского волнения, которое приливает и отливает вместе с политическими