Вадим Эрлихман - Мишель Нострадамус. Заглянувший в грядущее

Мишель поступил так же, но успел издать в городе свое первое дошедшее до нас сочинение — «Парафраза Галенова увещевания Менодота в изучении изящных искусств, а также медицины». Эта небольшая книжка представляет собой перевод греческого сочинения, приписанного Галену и посвященного полезности изучения медицины. По-видимому, Нострадамус перевел ее не с греческого, которого толком не знал, а с латинского перевода Эразма Роттердамского, сделанного незадолго до этого. В книге интересно только то, что она написана в тяжеловесном, но вполне качественном ренессансном стиле, выдающем в авторе если не талантливого медика, то перспективного литератора. Скорее всего, она представляет собой докторскую диссертацию Нострадамуса, поскольку в предисловии он хвалит «ученейших» врачей из университета Монпелье. Он также воспользовался случаем, чтобы поблагодарить за советы своего брата Жана, который в то время уже занялся краеведческими изысканиями.

Там же, в Тулузе, молодой врач получил письмо от прославленного Жюля Сезара Скалигера — ученого-гуманиста, поэта и врача. Итальянец Джулио Бордоне в молодости перебрался во Францию, где взял фамилию Скалигер (по-французски — Лескаль) в честь своих дальних родственников, правителей Вероны. Прославившись как знаток и комментатор античных текстов, он поселился в Ажене недалеко от Тулузы и взял в жены юную дочь купца, родившую ему восемь детей. Один из сыновей, Жозеф Скалигер, тоже стал знаменитым ученым, основателем современной научной хронологии. Скалигер-старший особенно прославился своей полемикой со знаменитым Эразмом Роттердамским, резко раскритиковав его латинский перевод Нового Завета. Среди множества его увлечений была и астрология, однако Нострадамус еще ничем не проявил себя в этой области. Вероятно, итальянец был наслышан о его успехах в медицине, поэтому и пригласил в Ажен, обещая устроить там на работу. Как и все ренессансные ученые, он был заинтересован в молодых талантливых учениках, которые продвигали бы его идеи и прославляли бы его имя на новой родине.

Мишель охотно принял предложение мэтра, получив в Ажене медицинскую практику. Вскоре он женился на дочери одного из пациентов, — по словам Шавиньи, «достойной и очень красивой девушке». Ее имя точно неизвестно, хотя, по словам аббата Торне-Шавиньи, еще одного биографа Нострадамуса, ее звали Анриетта (или Андиетта) д’Энкосс. Теперь у него был уютный дом, где по выходным они с женой принимали Скалигера и его ученых друзей. Мишель особенно сдружился с профессором Филибером Саразеном, который принадлежал к числу лютеран. Учение Лютера лишь недавно стало известно во Франции, его еще не воспринимали как угрозу существующему порядку, и его сторонники могли жить спокойно, не скрывая своих взглядов. Сохранился анекдот, согласно которому Скали-гер и Нострадамус однажды собрались покинуть Ажен, и городские власти, не желая допустить этого, предложили им богатые подарки. Двое ученых отказались, заявив, что дары лучше раздать беднякам и инвалидам. Тогда восхищенные таким великодушием горожане пронесли их по улицам на руках.

Это сомнительно, учитывая, что Скалигер никогда не был великодушен — его отличали мелочность, зависть и вспыльчивый, нетерпимый характер. Через несколько лет после появления Нострадамуса в Ажене итальянец вдруг начал относиться к нему враждебно. Скорее всего, причиной была его растущая известность и популярность у горожан. Уже не раз Скалигер рвал из-за этого отношения со своими друзьями или коллегами, осыпая их оскорблениями и распуская порочащие их слухи. Франсуа Рабле говорил о нем: «Я хорошо знаю этого человека и все время жду, когда он оскорбит и меня». Но, возможно, у ссоры была другая причина — слишком уж внезапно она возникла, да и известность Нострадамуса была явно невелика. Быть может, ревнивому итальянцу показалось, что Мишель ухаживает за его молодой женой, которую тоже звали Андиетта. Как бы то ни было, с тех пор Скалигер до самой смерти в 1558 году сохранял враждебность к бывшему ученику. Когда тот стал знаменит на всю Европу, он язвил его злобными антисемитскими эпиграммами, балансирующими на грани откровенного доноса. Нострадамус не отвечал тем же — напротив, в 1552 году он называл бывшего учителя «человеком сведущим и ученым… одним словом, личностью, которую можно сравнить разве что с Плутархом или Марком Варроном».

От ссор и тревог он отдыхал дома, в обществе Анриетты, родившей ему двоих детей — мальчика и девочку. Горожане не отвернулись от своего доктора, число его клиентов росло, и почти ежедневно он, усевшись на мула, отправлялся с визитами к больным в Ажене и его окрестностях. В феврале 1538 года Скалигер снова доставил ему неприятности: из-за него Нострадамус попал под подозрение инквизиции. Услышав о появлении в городе лютеран, инквизиция Тулузы отправила в Ажен свое доверенное лицо — монаха-доминиканца Луи де Роше по прозвищу Рошето. Первым делом он собрал горожан в церкви и призвал их доносить на своих соседей и родственников, приверженных ереси. Как обычно, доносчиков нашлось немало, и первыми их жертвами стали ученые, чьи непонятные дела и интересы были подозрительны черни. Сначала попал под подозрение иноземец Скалигер, потом дознаватели занялись кругом его знакомых и единомышленников.

Среди прочих в местном архиве сохранился донос на Нострадамуса — его написали трое монахов, сообщившие, что в первые годы пребывания в Ажене доктор в их присутствии оскорблял образы Христа и святых. По их словам, однажды на рынке у стен монастыря августинцев один из монахов отливал из свинца фигурки Богоматери и тут же продавал их собравшимся. Увидев это, Нострадамус начал возмущаться и говорить, что монах поощряет идолопоклонство. В другой раз он будто бы заявил, что нужно выкинуть из храмов все иконы и статуи святых. Такая точка зрения была обычной для лютеран, и ее разделяла немалая часть французских интеллектуалов — во всяком случае, пока им за это ничего не грозило. Но со временем власть и церковь, осознав исходившую от протестантов опасность, стали относиться к ним гораздо суровее, и Нострадамусу грозила серьезная опасность. Еще хуже пришлось Филиберу Саразену, который открыто проповедовал лютеранские идеи. Инквизитор Рошето отдал приказ о его аресте, но профессор, предупрежденный друзьями, успел сбежать.

Нострадамус тоже получил вызов на допрос, но эту беду заслонила другая, куда более страшная — в одночасье он лишился жены и детей. Что с ними случилось, сказать трудно. Большинство авторов обвиняет чуму, хотя в окрестностях Тулузы в том году ее случаев не отмечалось. Но чумой (peste) в то время могли называть любую инфекционную болезнь, даже грипп. Торне-Шавиньи упоминает не дошедшие до нас документы, согласно которым после смерти Анриетты ее родители через суд потребовали у Мишеля возврата приданого, обвинив его в том, что он, опытный вроде бы врач, не сумел вылечить их дочь и внуков. Раздавленный горем Нострадамус, которому угрожали разорение, тюрьма, а то и костер инквизиции, предпочел бросить все свое имущество и покинуть город, куда больше никогда не приезжал.

В его жизни наступил второй период скитаний, продолжавшийся без малого шесть лет. О нем мы знаем значительно больше, чем о первом: пророк посетил многие города Франции, Италии и Германии, хотя сам упоминал только о том, что занимался врачеванием в таких французских городах, как Бордо, Тулуза, Нарбонн и Каркассон. Судя по всему, из Ажена он отправился в Тулузу, но вскоре перебрался в Бордо, где, как сказано в «Книжице», однажды выступил экспертом в споре о подлинности двух кусков амбры, доставленных для продажи в аптеку Бодона. Принесший его крестьянин рассказал, что на его глазах лисица проглотила один из кусков и тут же исторгла его сзади. По этому признаку, упомянутому кем-то из древних авторов, Нострадамус догадался, что речь идет именно об амбре — окаменевших выделениях кишечника кашалота, высоко ценимых парфюмерами.

Из Бордо он отправился в Каркассон, а потом двинулся вверх по течению Роны, посетив Баланс, Лион и Вьенн. Следуя дальше на север, он попал в Лотарингию, где провел несколько лет. Один из его ранних биографов, Этьен Жобер, рассказывает анекдот о его визите в лотарингский город Бар-ле-Дюк. Приехав лечить бабушку одного из местных дворян, месье де Флоренвиля, он шел вместе с ним по двору замка, где увидел двух поросят — черного и белого. Зная о его пророческом даре, Флоренвиль спросил, что будет с этими поросятами, и Нострадамус ответил: «Мы съедим черного, а белого съест волк». Желая уличить его во лжи, владелец замка приказал зажарить и подать к ужину белого поросенка, но когда повар собирался его готовить, в кухню вбежал волк и унес поросенка. Чтобы скрыть свою небрежность, повар зажарил черного поросенка и подал его на стол. Не зная этого, Флоренвиль среди ужина ехидно сказал Нострадамусу, что он ест белого поросенка, но тот спокойно ответил: «Не верю». Чтобы рассудить спор, вызвали повара, и он признался в обмане. Легко понять, что перед нами легенда — хотя бы потому, что в те годы Нострадамус был практикующим врачом, не занимавшимся предсказаниями и, конечно, никому не известным в этом качестве.