Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

которой еще остается место для индивидуальной ответственности, такому объяснению болезни, которое рассеивает множество породивших ее факторов по семейному геному – наследию, от которого наследник не может отказаться, ведь вместе они составляют единое целое. Но, в конце концов, нужно признать, что понятие «ошибки» в рамках науки о патологии отмечено неоднозначностью. Если изначально такую ошибку можно помыслить как неосторожную формулировку или принятие ложного за истинное, то как таковая она распознаётся по итогам врачебного разбирательства, которое ранее было вызвано жизненными трудностями, болью или смертью. Если фермент ошибочно «читает» цепь ДНК, то страдающий от этого человек, стремящийся преодолеть смерть, боль и жизненные трудности (причины существования медицины), обнаруживает себя в позиции водителя, нарушающего правила дорожного движения не по своей вине. Короче говоря, использование термина, указывающего на логическую ошибку, не позволяет полностью избавить его новообретенный медицинский смысл от следов тревоги, возникающей при мысли, что нам придется считаться с врожденной аномалией.

Еще менее обнадеживающе выглядит идея – когда она оформлена именно как идея, а не пожелание – о том, что медицине следует что-то делать с наследственными ошибками. Лечение, по определению, не может положить конец тому, что не принадлежит сфере случая, то есть тому, что не акцидентально. Наследственность же – это современное имя субстанции. Понятно, что можно нейтрализовать последствия ошибки обмена веществ, постоянно снабжая организм продуктом реакции, необходимым для осуществления функции, которой его лишает неполнота цепи химических реакций. И это успешно делается, например, при фенилпировиноградной олигофрении. Но пожизненно компенсировать испытываемый организмом дефицит – значит увековечить отчаянные попытки справиться с ним. Тем временем хороший способ справиться с ересью – вырвать ее с корнем. Не стоит ли открыть настоящую охоту на еретические гены, организовав своеобразную генетическую инквизицию? А пока ее нет, не следует ли лишить родителя возможности помещать свое семя во всякое лоно? Известно, что о таком мечтают не только биологи весьма своеобразной философской ориентации, если нам позволят так выразиться. Но предаваясь подобным мечтам, мы попадаем в иной мир, граничащий с дивным новым миром Олдоса Хаксли, из которого исчезли больные вместе со своими болезнями и врачами. Здесь вырисовывается жизнь естественной популяции, напоминающая лотерейный мешок. На чиновниках, уполномоченных самой наукой о жизни, лежит обязанность свериться с номерами, прежде чем игроки начнут тянуть из него шарики, проставляя номера в своем лотерейном билете. В самом начале этой мечты лежит великодушная амбиция ученых избавить невинных и беспомощных живых существ от суровой ноши представлять ошибки жизни. В конце – перед глазами встает образ полиции генов, которой покровительствует генетика. Тем не менее из этого не следует обязательство соблюдать принцип генетического «невмешательства [laisser-faire, laisser-passer]», но только обязательство напомнить медикам, что мечты об абсолютных лекарствах часто порождают лекарства худшие, чем само зло, что несет болезнь.

* * *

Хотя болезни, вызванные врожденными наследственными пороками, и многообразны, ни одна из них не является широко распространенной. Если бы дела обстояли иначе, то ранее рассмотренное понятие «мудрость тела» могло бы показаться совершенно неуместным. Впрочем, на это можно возразить, что ошибки организации никак не противоречат «мудрости» организма, другими словами, успешным организационным решениям. Сегодня место старой целесообразности заняла организация. Против целесообразности всегда приводили в пример всевозможные промахи жизни, отсутствие гармонии между организмами или соперничество между видами, будь они микро– или макроскопическими. Хотя перечисленное – это возражения против реальной онтологической целесообразности, в то же время каждый озвученный пункт может стать аргументом в пользу возможной операциональной целесообразности. Если и существует совершенная и завершенная целесообразность, другими словами, законченная органическая система, где всё со всем сочетается, то само понятие целесообразности как проект и модель для осмысления жизни не имело бы никакого смысла, ведь в отсутствие зазора между возможной и реальной организацией мышление не состоялось бы и мыслить было бы неуместно. Мышление о целесообразности указывает на ограниченный характер жизненной целесообразности. Если это понятие и имеет какой-то смысл, то лишь потому, что оно – понятие смысла, понятие возможной, следовательно, не гарантированной организации.

В действительности относительная редкость биохимических заболеваний объясняется тем, что наследственные аномалии метаболизма часто пребывают в скрытом виде, выступая пока еще не реализованной предрасположенностью. В отсутствие случайных столкновений с определенным компонентом жизненной среды или с определенным проявлением конкуренции эти аномалии могут остаться неизвестными их носителям. Патоген провоцирует инфекцию не у всякого носителя и не при любых обстоятельствах; схожим образом не всякое биохимическое повреждение проявляется в виде болезни. Случается, что при определенных экологических условиях эти дефекты дают преимущества тем, кого следовало бы назвать их бенефициарами. Например, дефицит фермента Г6ФД у человека был диагностирован только по случаю применения антималярийных лекарств (примахин) к темнокожему населению Соединенных Штатов. Тем не менее, согласно доктору Анри Пекиньо: «При изучении механизмов развития ферментопатии у темнокожего населения можно заметить, что субъекты, „болеющие“ ферментопатией, были куда более устойчивы к малярии. Их африканские предки были „нормальными“ относительно своих сородичей, ведь они обладали сопротивлением к малярии, в то время как другие умирали от нее» [67].

Признавая, что некоторые врожденные биохимические ошибки с определенной вероятностью приобретают патологический характер на основании отношения организма и среды, как оговорки и ошибочные действия приобретают характер симптома через их отношение к конкретной ситуации (Фрейд), мы должны проявить осторожность к определению категорий нормального и патологического через их отношение к адаптации. За последние четверть века это понятие получило такое широкое и зачастую неуместное распространение в психологии и социологии, что в рамках самой биологии его удается использовать, лишь проявляя крайнюю степень критичности. Психосоциальное определение нормального через «адаптированное» к среде подразумевает концепцию общества, в рамках которой последнее нелегитимно уподобляется среде, другими словами, системе, состоящей из разного рода детерминизмов, хотя общество – это система ограничений и предписаний, прежде всего включающая в себя – еще до возникновения каких-либо отношений между индивидом и этим самым обществом – коллективные нормы оценки качества этих отношений. Определить ненормальность через отсутствие социальной адаптации – значит в общих чертах согласиться с идеей, что индивид [раз и всегда] должен примириться с текущим положением дел в этом обществе, следовательно, приспособиться к нему как к действительности, которая вместе с тем является благом. Исходя из заключений, сделанных в первой главе настоящей работы, мы считаем правомерным отбросить такое определение, при этом не прослыв анархистами. Если общество – это плохо согласованный набор средств, то мы можем отказать ему в праве определять нормальность через инструментальное подчинение, которое оно превозносит под именем «адаптация». В сущности, когда понятие адаптации переносится в область психологии и социологии, оно