Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем
Нетрудно представить, в чем заключается сложность исследования болезней, пластическое или деформирующее воздействие которых не отразилось на ископаемых скелетах, обнаруживаемых при археологических раскопках. В силу этой трудности выводы, сформулированные в рамках подобных исследований, требуют особой осторожности. Но если можно рассуждать о доисторической патологии, то нам следовало бы научиться говорить и о доисторической физиологии точно так же, как мы, не допуская особой погрешности, говорим о доисторической анатомии. И здесь снова прослеживается связь биологических норм с человеческой средой, одновременно играющей роль и причины, и следствия строения и поведения человека. Паль разумно отмечает, что раз Буль смог определить по человеку из Ла-Шапель «классическую» анатомию неандертальцев, то мы – без особой натяжки – могли бы увидеть в нем идеальный пример человеческих останков, используемых в качестве палеопатологического свидетельства: по скелету этого человека видно, что он страдал от альвеолярной пиореи, двустороннего артрита тазобедренного сустава, а также шейного и поясничного спондилёза. И это действительно было бы так, не знай мы о различиях в мировом климате, техническом оснащении и образе жизни, которые [отделяют настоящее от прошлого и] позволяют взглянуть на сегодняшнее ненормальное как на вчерашнее нормальное.
* * *
Если и затруднительно оспорить качество приводимых выше наблюдений, то, вероятно, найдутся желающие оспорить выводы, к которым они приводят, а именно, что физиологические константы можно считать результатом жизненных норм, производных от определенных привычек. В ответ на сомнения мы заметим, что эти нормы представляются не продуктом индивидуальных привычек, которые мог бы приобрести или утратить отдельный человек. Хотя мы допускаем функциональную пластичность человека, не следует думать о ней как о полной и мгновенной податливости изменениям или как о чисто индивидуальной гибкости. При учете всех оговорок заявить, что человек обладает физиологическими признаками, связанными с его деятельностью, не означает внушать каждому индивиду, будто тот может изменить уровень своей гликемии или свой основной обмен методом Куэ[18] или переездом. Физиологическое явление, вырабатываемое видом тысячелетиями, нельзя изменить за несколько дней. Фёлькер показал, что основной обмен не меняют, переезжая из Гамбурга в Исландию. Схожую позицию выразил Бенедикт, когда комментировал переселение коренных американцев, двигавшихся с Севера в субтропические регионы. В то же время он установил, что уровень метаболизма китаянок, долгое время живущих в США, ниже американской нормы. Помимо этого, Бенедикт обнаружил, что у австралийских аборигенов (коката) основной обмен ниже, чем у живущих в США белых людей того же веса и возраста; у индейцев майя, напротив, общий обмен выше, несмотря на замедленный пульс и постоянно пониженное артериальное давление. Таким образом, вместе с Кайзером и Дончеффом можно заключить: «Кажется доказанным, что климатические факторы не оказывают прямого воздействия на метаболизм человека. Воздействуя на образ жизни и тем самым способствуя закреплению особых расовых признаков, климатический фактор постепенно воздействует на основной обмен в долгосрочной перспективе» [62, 286].
Иными словами, считать средние значения человеческих физиологических констант выражением коллективных жизненных норм – значит лишь заявить, что, изобретая различные образы жизни, человеческий вид изобретает различные физиологические повадки. Но разве образ жизни – обязанность? Работы французской географической школы показали, что наша география – не рок: среда предлагает человеку лишь потенциальные способы применения техники и коллективной деятельности. И задействование каких-то из них – предмет выбора. Однако следует уточнить, что здесь не имеется в виду явный и сознательный выбор. С того момента, как множество коллективных жизненных норм становятся возможными в конкретной среде, та из них, что принимается и кажется наиболее естественной в силу своей древности, по сути и представляется выбранной.
Тем не менее в отдельных случаях в физиологических повадках можно усмотреть явное влияние выбора. Именно такой урок следует из наблюдений и опытов, связанных с колебаниями температуры у теплокровных животных или с их суточным ритмом.
Работы Кайзера и его коллег по изучению суточного ритма у голубей позволили установить, что дневное и ночное изменение внутренней температуры тела у теплокровного животного – это проявление вегетативной нервной системы в зависимости от ее отношений [со средой]. Ночное замедление обмена [веществ] – следствие подавления световых и звуковых раздражителей. Суточный ритм исчезает у голубя, которого в ходе эксперимента ослепили и изолировали от своих сородичей. В то же время изменение порядка чередования тьмы и света меняет суточный ритм у голубя на противоположный спустя несколько дней. Этот ритм связан с условным рефлексом, который поддерживается благодаря естественной сменяемости дня и ночи. Что же касается механизма [понижения температуры], то его суть не в ночном снижении возбудимости терморегуляционных центров нервной системы, а в выработке дополнительного тепла в течение дня, которое добавляется к теплообразованию, регулируемому одинаково днем и ночью. Это [дополнительное] тепло зависит от возбуждения, исходящего от среды и ее температуры: с наступлением холодов его выделение возрастает. Когда любое выделение тепла в результате мышечной активности исключается, усиливающаяся необходимость поддержания постурального тонуса оказывается единственной причиной, объясняющей ритмичность суточного изменения температуры. Суточный ритм температуры у теплокровных животных связан с изменением отношения всего организма к окружающей среде. Даже пребывая в покое, животное тратит часть энергии на поддержание тонуса, сохранение определенного уровня бдительности и готовности, если
