Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах - Евгений Викторович Барабанов

этим настоящим сатурналиям в жизни человеческого рода; пока некое сознательное раскаяние не заставит нас краснеть за бессмысленное поклонение, которое мы слишком долго расточали перед этим отвратительным величием, этими ужасными добродетелями, этой нечистой красотой, до тех пор старые вредные впечатления не перестанут составлять наиболее жизненный и деятельный элемент нашего разума»3.

Только верностью тому же контексту можно объяснить, например, повторенную спустя столетие маниакальность бердяевских обвинений Л. Толстого в подготовке большевистской революции: «Толстой <…> морально подрывал возможность для русского народа жить исторической жизнью, исполнять свою историческую судьбу и историческую миссию. Он морально уготовлял историческое самоубийство русского народа. Он подрезывал крылья русскому народу, как народу историческому. Мировая война проиграна Россией потому, что в ней возобладала толстовская моральная оценка войны. <…> Он один из виновников разрушения русского государства. <…>.Толстой оказался источником всей <?!> философии русской революции. <…> Толстой является одним из виновников разгрома русской культуры. Он нравственно подрывал возможность культурного творчества, отравлял истоки творчества. Он отравил русского человека моральной рефлексией, которая сделала его бессильным и неспособным к историческому и культурному действию. <…> Это Толстой сделал нравственно невозможным существование Великой России…»4

Приговор В. В. Розанова еще решительнее: он обвиняет всю русскую литературу в том, что она погубила Россию: «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих «разложителей» России ни одного нет нелитературного происхождения. Трудно представить себе… И однако – так…»5 Здесь нас не должно удивлять, что Розанов обличает литературу средствами самой же литературы. У философа-журналиста речь идет о другой литературе – литературе «настоящей», «подлинной», всецело обновленной радикальным переосмыслением своих заданий, а потому способной воскресить и вернуть обществу жизнь, национальное самосознание, государственность, наконец саму Россию, умерщвленные прежним русским писательством.

II

Отсюда становится понятным: вера Белинского в то, что философ говорит силлогизмами, поэт – образами и картинами, а говорят они будто бы одно и то же 6, – вовсе не обязательно принимать за плод наивности и легкомыслия.

С поразительным единодушием русская философия, вторя Белинскому, не только не противопоставляет художественный текст философскому, но, напротив, рассматривает его в качестве органической части философии. «То, что для философа идея, для художника – образ, – писал Семен Лурье, друг и единомышленник Шестова. – Тот, кто ищет русской философии, найдет ее не в творческом напряжении дискурсивного мышления великих философов, которых у нас не было, а в несравненном по глубине и силе творческом напряжении великих писателей-художников. В форму художественных произведений русская философия воплотила энтузиазм, и муки создания, и отчаяния провалов. «Систематическая философия» осталась искусственною прививкою на почве русской культуры, и жизнь ее оттого оказалась столь хрупкою и ненадежною»7.

Тезис С. Лурье – своего рода общее место в русской философской традиции. В развернутом виде тот же способ самоописаний можно найти в более раннем тексте А. С. Глинки (Волжского): «Русская художественная литература – вот истинная русская философия, самобытная, блестящая философия в красках слова, сияющая радугой мыслей, облеченная в плоть и кровь живых образов художественного творчества»8. Глинка не ограничился именами Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Салтыкова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского, Успенского, Короленко, Чехова; к «истинной русской философии» он отнес также журналистику: «Значительные философские дарования ушли в публицистику, которая в силу исторических особенностей русской жизни заняла у нас совершенно своеобразное положение. В публицистике нашей сложным клубком сплелись интересы и вопросы художественные, философские, научные, моральные, религиозные. Эта недифференцированность русской мысли и слитность духовных интересов русских людей в общей причудливой спайке публицистики сильно способствовали тому, что значительные русские философские силы растворились и, в глазах академической истории философии, затерялись в пестрой паутине текущей общественности, в сутолоке журналистики»9.

Той же точки зрения придерживался С. Л. Франк: «В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не в систематичных научных работах, а в литературной форме. Мы видим здесь художественную литературу, пронизанную глубоким философским восприятием жизни: кроме всем известных имен Достоевского и Толстого, я напомню о Пушкине, Лермонтове, Тютчеве, Гоголе. Собственной формой русского философского творчества выступает свободно написанная статья, которая крайне редко посвящена определенной философской теме и обыкновенно пишется «по поводу», связанному с какой-либо новой проблемой исторической, политической и литературной жизни, и в то же время затрагивает глубокие и важные мировоззренческие вопросы. Типичная для русского философствования литературная форма обусловлена не только внешними историческими обстоятельствами и традициями. <…> Свободная и вненаучная форма философского творчества, господствующая до сих пор, связана в известной степени с его сущностью…»10.

Этот же взгляд энергично отстаивал А. Ф. Лосев: «Русская философия неразрывно связана с действительной жизнью, а потому она часто является в виде публицистики, которая берет начало в общем духе времени, со всеми его положительными и отрицательными сторонами, со всеми его радостями и страданиями, со всем его порядком и хаосом. Поэтому среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий. В связи с этой «живостью» русской философской мысли находится тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаичных сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубежденный и сведущий судья назовет эти решения не просто «литературными» или «художественными», но философскими и гениальными»11.

С той же позицией мы сталкиваемся в историях русской философии, написанных русскими мыслителями; где в одном ряду с философами стоят писатели и поэты: Гоголь, Достоевский, Толстой, Андрей Белый, Вяч. Иванов, Н. Минский, Д. Мережковский, Л. Кобылинский (Эллис)12.

Расходясь в деталях, русские философы единодушны в главном: отечественная литература принимается ими за философию в самом прямом, буквальном смысле: «В прозаических сочинениях… разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской <…> форме»13. Что это за проблемы – мы уже знаем от Глинки (Волжского): «Русская художественная литература всегда была сильна мыслью о вечном, непреходящем; почти всегда в глубине ее шла неустанная работа над самыми важными, неумирающими и значительными проблемами человеческого духа; с проклятыми вопросами она почти никогда не расставалась»14.

Легко усомниться: ничего специфически философского в подобных проблемах нет. «Проклятыми вопросами» и «мыслью о вечном» отмечены не только публицистика, беллетристика и лирика; ими живут древние мифы, легенды, народные песни, былины, сказки. Неужели они тоже – философия?

Да, отвечает русская философская традиция. Поскольку литература –