Георгий Гачев - Русский Эрос "Роман" Мысли с Жизнью

Чем бы стала русская князе-мышкинская и левинская совестливость-то и духовность жить, если б не было преступающих и берущих на себя ответственность, грех плодящих жертвенных агнцев — бяк и бук — Анн и Вронских? На Левиных и Кити ей и развернуться негде — пищи нет. И как тощи проблемы, что на них возникнуть могут, — и как пышно ветвисты те, что на согрешающих цивилизацией Аннах и Вронских — возникают! Тут и искусство, и закон-развод, и все на отрыве усилено и ярко! И любовь к сыну и т. д. А вот на Федоре Павловиче Карамазове совестливость ух как завихриться, взвиться, пышным древом разветвиться смогла! Он-то, подземный, полу-вземльушедший, как дологосный Уран или Хронос или даже Эрос-Хаос, что всему причина. Он еще айсберг с толщей, а те уж — Алеши, Мити это птички, голуби на вершине айсберга, на солнышке греются, летают, чирикают. Они уж воздушные, светерные. Иван же рассудочно-государственно-аппаратный цивильный и Петр, законодательный. Федор Павлович — этот угреватый, кроваво-пенистый фалл — кряжистый, скособоченный (недаром и на Лизавету Смердящую отвлекся и под забором пришпилил). Это языческий божок русский, леший. Панда, именно Пан: такой же корявый и на всех распространяющийся: недаром его это думка, что в каждую женщину без памяти влюбиться можно и сладострастнейше сочетаться, ибо в каждой есть какой-то такой особенный склад, и если до него докопаться — то такую это именно ни с чем другим не сравнимую сладость составит (вон — Грушенькин изгиб, например), что дух захватывает

Вот почему убийство Федора Павловича — это космическое (а не семейное лишь) дело: в нем оскопляется Уран, в нем поколение мелких, но уже личных, световых богов — Зевсов — поднимает руку на Крона, на Хроноса, т. е. корень свой убили и подрезали (греки-то мудрее: Урана — лишь на время оскопили, Хроноса — в Тартар запрятали, — т. е. всех в бытии: к его обилию, жизни и разнообразию — сохранили), а здесь убили, преемственность разрушили, а потом восстановить захотят (как церкви — «памятники старины» реставрировать) — да поздно: уж не сотворишь ныне того, что в азарте и беспамятстве крушилось в запойно-разгульное, хмельное время, когда сорвиголовы и куполятами — церковными головками швырялись. И так, все заново, на пустом месте мнят в России всегда строить — будто до ничего не было..

Но в том-то и дело, что Федоры Павловичи — не убиенны, — да и все не убиенно, и все всегда есть и полностью: в земле ли, в воздухе, в ветре, в памяти, в слове, в раскаяньи, в чувстве греха и вины — есть, пребывает, сохраняется — и вновь воплощается, оседает, материализуется, видимо становится в новом обличьи: такова вечная жизнь и бессмертие всего — и глядят на нас и в 1967 г. олимпийские боги[108]..

Но вернемся к загвоздкам Левина на земле, имея в виду, что земледелие — это любовь с землею, так же, как соитие — возделыванье женского лона. (Так что вот и экономика и политэкономия вполне входят в орбиту Эроса и нашего рассмотрения.) Но предварительно выясним то, что бросил выше: о жалости. Что есть жалость как вид любви, слияния? В жалости — прижимают, гладят, глядят, утирают слезы — т. е. поверхностно, все на поверхности тела женщины; ухаживают (обрабатывают землю), утешают-утишают — без проникновения, внедрения телесного.

Жалея, сохраняют в целости и неприкосновенности — как раз не трогают. А в страсти — вон как в видении ев Теодоры мы видели распарывают, все кости зубилами пересчитывают и душу вытряхают Видно, велика русская земля — да как белотелая русская красавица — тонкокожа, голубенькие венки просвечивают! недаром такие неглубокие здесь колодцы ткни — и вода пошла Так что любит она обращенье нежное, обходительное — при всей своей большой комплекции и рыхлой массовидности погладить, приголубить — тогда тает и легко отдается — из благодарности, нежности, опять же жалости, а не обязательно из влечения, раз тебе хочется — на, мне не жалко; но сама вертикально-коренного сотрясения (оргиастического землетрясения) не испытывает или редко… А что ж: зачинать — зачинает, плод дает

«Чего вам боле?.» Что неказист, не сочен, не развесист, не богат? — А на что он? Может, он здесь по климату не подойдет — пышный-то и богатый! Завянет и сникнет в итоге, а сморчок — он долго протянет. Вон как верблюд в пустыне, воды ему мало надо, и хорошо живет и тянет А начни его поить и распаивать — да он станет жаждать уже где-нибудь на полпути до оазиса; что ж тогда ему каналы с применением техники и энтузиазма туда проводить? Был хороший верблюд, — а станет плохая лошадь. Так, что ли? Этого хотите? Вот, пожалуй, таковы внутренние аргументы и космические основания, по которым мужики Левина, как ни старался он приохочивать их к делу: и заинтересовывал, и участие в прибыли предлагал, — все норовили как-нибудь стороной работу обойти, а все — потихоньку да полегоньку, — так вроде само и идет и сама собой работка сделается: в лес не убежит Левин у Толстого и уперся в главный для России и космический и политэкономический пункт: нежеланье народа более энергично и рачительно эксплуатировать землю. «Левин начал этою зимой еще сочинение о хозяйстве, план которого состоял в том, чтобы характер рабочего в хозяйстве был принимаем за абсолютное данное, как климат и почва, и чтобы, следовательно, все положения науки и хозяйства выводились не из одних данных почвы и климата, но из данных почвы, климата и известного неизменного характера рабочего» («Анна Каренина», ч. II, гл. XII)

Значит, русский ум Толстого, во-первых, восстает против западноевропейской вещно-предметной науки, которая исследует и высчитывает объективные факты: климат, почва, что могут и должны дать «при правильной агротехнике», — и тупа перед «психологическим фактором»: хотенье или нехотенье земледельца; или полагает, что можно эту волю земледельца организовать и науськать его на землю (как подпустить жеребца на кобылу), если создать ему хорошие социальные условия: производственные отношения. Но «отношение» — «ношение», вещь поверхностно-горизонтальная. А земледелие — любовь, е я — вещь глубинно-вертикальная: и без, охотки, без того, чтобы сучка захотела, — у кобеля не встанет, вожделения не будет Нельзя возделывать землю не из любви к ней, не из самозабвенно-вертикального в нее влечения, а ради чего-то другого лишь бы отнести плод как средство заработать и продать на рынке — и купить телевизор Отнести плод земли от земли вскормившей — это как ребенка отлучить от матери и передать в руки приходящей женщины или вообще — в ясли, на механические руки Оттого и получается американское продовольствие: химизированный безвкусный хлеб, искусственно ускоренно наращивающееся мясо — и рекламно-механические улыбки и стандартные реакции людей среди взаимозаменимых лично-любовных от-ношений1. Без трагедии — умирающего и прорастающего зерна. Когда же плод земли на ней же поглощается, тогда — навоз (а не химическое удобрение), тогда плод и продукт жизнью питателен, поддерживает именно живую жизнь, а не просто продолжительное существование Так что Левин хорош тем, что вводит душу земледельца. Но к чему он ее плюсует? К «климату» и «почве», к «объективным факторам»: по ведомству науки агротехники — соглашается их там оставить. А по сути — что? Ведь под этими-то словечками, научными терминами, прикрыта сама земля, мать-сыра, женщи-на. Выходит: душа, охотка земледельца во внимание Левиным принимается, а женщина-Земля оставляется обездушенной будто может так быть, чтобы желанье или нежеланье земледельца пахать землю на нем лишь и замыкалось, а не было обоюдным влечением будто приступ земледельца к работе, его настроенность на работу не оттого, что весной, например, пары и дымы, волнующие зовы поднимаются с груди земли, — как ароматы женского тела бьют нам в ноздри и наливают нас вожделением, или густые пряные травы в пору сенокоса зовут взять себя… (Шолохов-казак умел это сказывать). Собственно, Толстой-художник и душу, и Эрос земли живописует (ср Левин на сенокосе), но рассудок его более холостой и скопческий: хочет соединить целостную душу (которая вся состоит из любви и влечений), — с механическими лоскутами, понарезанными наукой из земли и обозначенными ярлыками «климат», «почва». Он не понимает, что русский Эрос — между русским человеком и его землей — не выдумка и не мистика, и не «грех» тем более, а живет и определяет и время, и сроки, и характер вспашки даже: на сколько сантиметров (обычно неглубоко, как и колодец, — потому мог Терентий Мальцев предлагать вместо плугов какие-то лущильные диски-колеса). Мне кажется, обедняете Америку (Прчмеч ред)

Оттого и решить ничего не может (ибо соединить человекаработника можно не с «климатом», а с душой же, с порой, не с «почвой», а с кожей и телом) Левин, упирается в то, что мужик не хочет работать, — и надрывается, и ищет выхода в изменении условий и хочет стимулировать, мастурбировать не стоящий фалл, не работающий инструмент, но тот после всякого искусственного взбадривания снова опадает! отлынивает работник чует обман в барине и его замыслах И это не просто предубеждение (от веков эксплуатации помещиками) крестьян, но из твердого убеждения и верного знания, что барин, живущий на втором этаже, в каменных палатах да уже наполовину в городе и выдумывающий из книжек, не может так чуять запроса земли, что ей надо, как крестьянин, сидящий в дереве избы на земле — прямо голой, тело мужика ее нюхом чует- как собака — дичь Обман в предложениях Левина лишь на поверхности можно толковать так, будто крестьянин чует своекорыстие барина Нет, подвох здесь глубже крестьянин чует, что барин ошибается против земли, обмануть хочет ее работников, и сам обманывается, по недоразвитию новоумению Как, глядя на дорогую, родную, поблекшую, постаревшую, похудевшую, измученную жену или сестру, тебе хочется еепогладить, слезы утереть, утешить, успокоить, — те именнопожалеть — приголубить, но пронзать, рвать и терзать вспарывать, вспахивать нет никакой охоты вожделеть к ней не можешь, желать ее, алкать (значит — съесть, проглотить — погубить), но именно сохранить ее в неприкасаемости и унежить — вот что хочется, — так и русская земля, видно, хочет к себе именно такого- супружеского как братски-сестринского, с легким акварельным оттенком желания — лишь бы, лишь бы фалл вставал, плуг пахал и семя имело б канал для просочения, но не для страсти И потому в России ретивый начальник, все замышляющий, переделывающий, что шибко активничает и торопится, — самый дурной это самодрочащийся в пустоте фалл- всех теребит без толку, и все равно у него ничего не выходит 19 III 67 Итак, продолжаем исследовать чего ради святость, летучесть, легкость души в русском народном человеке (мужчине), его не коренность, но легкая переносимость, беззаботность, довольство малым, пренебрежение к «материальным благам» юродивость, даже отвращение от хлопотливого свиванья долговечного гнезда? Такой характер мужского начала, наверное, взыскуется женским, поскольку оба они должны составить целостного Человека по-русски, образ русского Двубого Так вот: каково вожделение, страсть, притяжение и желание, чтоб как с ней обращались — у России, женщины, матери-сырой земли, если взять ее как субъект русской истории? Каков тип русского влагалища и его воля к народу и государству9