Сергей Капков - Эти разные, разные лица (30 историй жизни известных и неизвестных актеров)

Не сиделось ей дома и в тот теплый октябрьский вечер 1993 года, когда Мария Ростиславовна зашла в Дом кино и, не обнаружив в программе никакого фильма, отправилась на киностудию. Обойдя все коридоры, поговорив с коллегами и работниками студии, она собрала букет опавших осенних листьев и, напевая под нос песенку, пошла домой. Было уже темно, и Мария Ростиславовна не сразу заметила выскочившую из-за поворота машину...

Когда-то, еще в карагандинском лагере, Марии Капнист приснился сон, будто вышла она на дорогу, на которой лежит мешок с зерном, а вокруг стоят люди и не знают, что с ним делать. Подобрала она мешок, взвалила его на плечи и раздала зерно людям. Подумалось ей тогда, что сон этот вещий, что творить добро – это высшее предназначение на земле. В этом смысл жизни, в этом спасение. Много лет прошло, но сколько людей помнят доброту необыкновенной женщины. «Каждое мгновение прожитой жизни неповторимо, неоценимо. И хотя жизнь дала мне немало трудных испытаний – не жалуюсь на свою судьбу. Давать силу другим – вот наибольшая радость жития. Будьте добрыми. Помните, что наилучшее дело на земле – творить добро». Эти строки принадлежат Марии Ростиславовне Капнист. Наверное, их можно назвать завещанием талантливой актрисы, сильной и мудрой женщины.

Мария Скворцова

Калина красная – ягода счастливая

Известность к Марии Скворцовой пришла до обидного поздно, но зритель ее любит так, что кажется, будто за плечами актрисы многие-многие десятилетия работы в кино и по меньшей мере сотня-другая ролей в хороших (обязательно хороших!) фильмах. На самом деле Скворцова впервые снялась у Василия Шукшина в «Калине красной», и было это в самом начале 70-х годов. До этого Мария Савельевна много лет проработала в театре, где играла преимущественно главные роли. В кино она пришла в шестьдесят лет – и на эпизоды. Но судьба распорядилась так, что именно кино дало ей и славу, и наслаждение, и любовь зрителей. Красная калина оказалась для актрисы «счастливой» ягодой.

– Мария Савельевна, должно быть, к вам часто подходят на улице, узнают. Что говорят в таких случаях? О чем спрашивают?

– Как ни странно, узнают. Спрашивают: «Ой, вы живете здесь, в Отрадном? Вы наша любимая актриса!» Я говорю: «Что вы! Что я сделала? Какие-то маленькие рольки...» – «Все равно мы вас любим! Вы так естественно играете!» Кто-то хочет пройтись со мной, кто-то в магазине пропускает без очереди. Я, конечно, стараюсь не вылезать, так они сами подталкивают: «Ну давайте, давайте. Наша актриса, и та в очереди будет стоять?!»

Даже ребята – и те после «Гостьи из будущего» кричат, что узнали. Уж на что там малюсенький эпизод...

– Зато какой замечательный!

– Когда моя правнучка в четыре годика смотрела этот фильм, она так переживала. Я там убегала от Вячеслава Невинного. Он такой огромный, разъяренный, а я в ужасе пытаюсь от него скрыться, бегу, кричу. Так внучка аж соскочила с дивана: «Бабушка, спасайся! Спасайся, бабуля!»

– В кино вы больше не снимаетесь?

– Нет, хватит. Годы... Выхожу только во двор, на лавочке посидеть. А потом – что играть? Последний мой фильм – экранизация «Трех сестер» Чехова. Я играла няньку. Когда согласилась сниматься, и не предполагала, какой ужас меня ожидает. От Чехова там не осталось ничего! Зато герои стали гомосексуалистами и проститутками. А моя нянька превратилась в сводницу. Ну как это называется? Так что я решила, что больше сниматься не буду. Не хочу.

– В таком случае, что вы сейчас чаще всего вспоминаете, о чем думаете?

– Думаю о том, как выжить. Пенсию мне положили хорошую, но сегодня это ничто, с ценами никак не могу примириться. Вокруг ведь страшно, что творится! Ошарашивает все! Те чиновники, которых партия поднимала изо всех сил на их высокие места, первыми ее и бросили, покидали демонстративно партбилеты, но сами-то разве изменились? Те же люди, та же идеология. Помню, как к нам в театр на Урал прислали директором женщину, которая до этого заведовала баней. Но у нее был партбилет. Боже мой, что творилось!

А меня просто тянули в партию: «Вы у нас такая прямая, вы должны все исправлять!» Ага, исправила. Сама чуть не попала однажды. Слишком много вопросов задавала, пыталась выяснить, почему так плохо поступали с крестьянами. У них молоко покупали по 11 копеек, а нам продавали по другой цене. Весь хлеб вывозили на грузовиках с красными флагами под радостные песни, а крестьянам оставляли только второй сорт, из-под веялки. Ставили палочки – трудодни, которые не оплачивались. Я сама из крестьян, поэтому и переживала за них всегда.

– А как вы попали в театр?

– Я очень рано уехала в Москву к братьям. Совсем девочкой была. Окончила школу, потом попала к Серафиме Бирман, которая при Всесоюзном радиокомитете организовала студию.

Вообще-то, я не знала, куда мне идти с таким ростом. Думала: кто меня возьмет? Но я, хотя и маленькая была, пела и плясала хорошо. Меня девочкой брали даже в церковь подпевать тоненьким голоском. Но цели стать актрисой у меня не было. В студию Бирман меня подруга привела. Ее не приняли, а меня приняли.

Серафима Германовна была учительницей ох какой строгой! На ее уроке чуть в сторону посмотришь – сразу: «Что такое? Потом будете собой заниматься!» Вот она учила нас правде в искусстве, достоверности и естественности. И эта ее правда передавалась нам. Я пронесла это чувство через всю жизнь. Поэтому, наверное, мне часто напоминают даже самые незначительные эпизоды, как, например, в «Чичерине» или «Экипаже». Говорят, очень достоверно сыграно. Часто зовут в «Ералаш». Недавно снялась в забавном сюжете «Совесть» – бегала за мальчишкой, стреляла из автомата, разворачивала настоящую пушку. После этого уговаривали сыграть металлистку, нацепить на себя все эти железки, заклепки...

– Сколько лет вы учились у Бирман?

– Четыре года. Потом всем курсом поехали в Великие Луки, играли в местном театре. А тут война... Мы эвакуировались в Ирбит, а в 43-м нас послали на фронт от Уральского военного округа. Выступали в частях дальней авиации. Считали самолеты: сколько улетает, сколько возвращается.

Из группы в группу нас перебрасывали на американском «Дугласе». Но однажды нас решили посадить на поезд. Пришли на перрон, бригадир побежал за распоряжениями. Вернулся и говорит: «Сейчас санитарный поезд придет, в него и сядем». Но эшелон почему-то промчался мимо. А наутро, когда мы все-таки доехали до нужного места, узнали, что его разбомбили. Несмотря на красный крест. Видим – на ветках простыни, шинели разбросаны... А ведь в нем могли ехать и мы...

– Мария Савельевна, как вас принимали на фронте?

– Летчики – прекрасные зрители. Первым отделением нашей программы была «Дочь русского актера», где я играла главную роль. Второе отделение – концерт. Я пела лирические песни, мой муж, Семен Михайлович Скворцов, читал юмористические рассказы. Его тоже очень хорошо принимали. Сколько было отзывов из частей!

Вернулись на Урал, и снова работа: утром – репетиции, в 4 часа – концерт в госпитале (а госпиталей на Урале много было), вечером – спектакль и обязательно ночной концерт. И так каждый день. Всю войну.

– Ваш труд как-то был отмечен?

– Да, где-то у меня лежит благодарность от этого военного округа...

– И все?

– Ну а что еще? Как-то я была там в музее, видела под стеклом наши фотокарточки – вот, мол, выступали. На фронте же очень многие артисты были, но говорили только о крупных. Про остальных-то ничего. Да я и не обращала на это внимания.

– После войны вы вернулись в Москву?

– Да. Но это было не так-то просто. Я получила известие, что у меня умирает мама. Стала просить, чтобы меня отпустили в Москву. Уговорила с трудом. Приехала, а ей стало лучше. Тогда я подумала: «А вдруг я уеду, а она умрет? И я не смогу ее даже похоронить...» И осталась. Попросилась в областной ТЮЗ, который находится в Царицыне. А в то время какой был закон: за прогул или неявку на работу – тюрьма. Спасло меня только то, что у нашего директора был друг замминистра и мне оформили перевод в этот самый ТЮЗ.

Так что я два раза спасалась от тюрьмы – то слишком много вопросов задавала, то из театра уехала. Это все, милый мой, было небезопасно. У нас актер один был, Митрофанов. Чем-то ему эта фамилия не нравилась, и он решил стать Двиничем. Его и посадили – уж больно подозрительным показался поступок советского артиста. Стукачей полно было. За пустяки, да попросту ни за что, люди в лагерях мыкались.

– Мария Савельевна, что вы играли в детском театре?

– Много играла. Сначала – мальчиков-девочек, пионеров-героев, козлят-зайчат, Красную Шапочку, Золушку. Были роли в «Доходном месте», «Слуге двух господ», «Молодой гвардии», «Отцах и детях». Играла что-то про совхозы и колхозы. Играла Простакову и даже Ниловну... Кстати, постановщик фильма «Мать» Марк Донской после спектакля сказал, что у меня внутренняя сила есть... несмотря на рост.

А когда состарилась, пошли колдуньи, Бабы Яги. Но я никогда не играла злодеек, я делала их смешными, поддразнивала маленьких зрителей. Ребята ненавидели, кричали, а я их только подзадоривала: «Вот сейчас погашу елку, и не будет никакого праздника!» В зале: «Нет! Нет!» А я опять: «Да погашу сейчас, и все...»