Пьер Грималь - Цивилизация Древнего Рима

Посольство 155 года запомнилось римлянам, и эхо обеих публичных лекций Карнеада отзывалось еще долго, а философы хлынули в Рим, несмотря на официальные запреты, и не испытывали недостатка в учениках. Часто они оказывались в окружении великих людей, постепенно становясь их друзьями, иногда и духовными наставниками. Не все они были греками, среди них имелись эллинизированные выходцы с Востока, итальянцы, испытавшие влияние греческой философии, как Блоссий из Кум, стоик, который стал советником Тиберия Гракха, к которому тот более всего прислушивался. Он в значительной степени способствовал тому, чтобы идеалы человечества (philanthropia), провозглашаемые наставниками из Академии, воплощать в реальности. В то же время другой мыслитель-стоик, Панэций, уже был наперсником Сципиона Эмилиана, и влияние идей стоицизма среди друзей и союзников рода Корнелиев широко распространилось и среди других римских аристократов. Философы излагали свое учение в домах покровителей и на их загородных виллах. И как можно было запретить публичные выступления людям, поручителями которых выступали сенаторы и влиятельные должностные лица? Однако с возникновения империи и вплоть до Домициана еще не раз философы изгонялись из Рима. Эта мера применялась обычно не против настоящих философов, а против проповедников, которые причисляли себя к школе киников и побуждали свою аудиторию к полному презрению элементарных правил общественной жизни, или мистиков, практикующих колдовство и магию, что могло содержать серьезную опасность для общественного спокойствия. Эта элементарная защита от реальной опасности ударяла иногда и по настоящим философам; но они покидали Рим, чтобы удалиться на какое-то время из города и обосноваться в доме какого-то друга. Когда буря утихала, они возвращались.

Из «Жизнеописания Аполлония Тианского», сочиненного Филостратом[400], мы неплохо информированы о неприятных казусах с философами во времена правления Нерона и Домициана. Пройдя по всему Востоку и части греческих городов, Аполлоний, который провозглашал себя неопифагорейцем[401] и утверждал, что благодаря аскезе можно достичь прямого общения с богами, решил отправиться в Рим. По словам Филострата, Нерон терпеть не мог философов; они казались ему высокомерной расой, скрывающей маску прорицателя, и тот человек, который носил плащ философа, представал перед судьей, будто ношение плаща означало, что его хозяин — предсказатель. Музоний, другой философ, который, возможно, был также хозяином Эпиктета Музонием Руфом, был брошен в тюрьму, и, когда Аполлоний подходил по Аппиевой дороге к Риму в сопровождении тридцати четырех учеников, пришедших с ним с Востока, неподалеку от Ариции[402] он встретился с Филолаем из Циттиума. Этот Филолай, рассказывает Филострат, был способным оратором, но боялся преследований. Он сам покинул Рим, не дожидаясь приказа об изгнании, и каждый раз, когда на своем пути встречал философа, убеждал его держаться подальше от города. Диалог между мужчинами начался на обочине дороги. Филолай упрекнул Аполлония в неосторожности: «Ты тащишь за собой целый хор философов (все ученики Аполлония выглядели как философы, на них были короткие плащи, они были босоногими, с распущенными волосами), не зная того, ты легкая добыча для недоброжелателей, магистраты, поставленные Нероном у ворот, вас арестуют еще до того, как ты выразишь намерение войти!» Аполлоний понял, что ужас лишил Филолая разума. Однако он понял грозящую опасность и, обратившись к своим ученикам, отпустил на свободу тех, кто пожелал этого. Из тридцати четырех учениках остались вскоре только восемь, и в их сопровождении Аполлоний вошел в город. Сторожа у ворот ничего у них не спросили, и вся компания отправилась в гостиницу, чтобы пообедать, так как дело было вечером. Во время обеда в зале появился человек, по-видимому пьяный, который принялся петь. Ему платил Нерон за то, чтобы тот ходил по тавернам и пел сочиненные императором песни. И если кто бы то ни был слушал его невнимательно или отказывался дать ему обол[403], тот становился виновным в оскорблении его величества. Аполлоний понял этот провокационный маневр и заплатил певцу. Эта история напоминает рассказ Эпиктета[404] о провокаторах из императорской полиции, которые приходили в кабачки, рассаживались среди пьющих, и если кто-то плохо отзывался об императоре, его немедленно арестовывали и бросали в тюрьму.

Аполлоний, будучи осторожным, избежал прямых преследований. Без осложнений для себя он был допрошен префектом претория Тигеллином. Кроме того, он пользовался серьезной поддержкой, в том числе одного из консулов, который почитал его как философа. Аполлоний старался присмотреться к тому, что казалось ему хорошим, в отличие от одного из собратьев, который на торжественном открытии терм Нерона разглагольствовал о вреде роскоши, в особенности бань, которые он считал изыском, противоположным природе, за что его изгнала императорская полиция, не потерпевшая подобных речей.

Впоследствии во время правления Домициана Аполлоний оказался в неладах с властью. Дело было серьезное. Он был призван в Рим, арестован и предстал перед судом императора. Среди других обвинений ему было предъявлено обвинение в магии. Инициатива, впрочем, принадлежала не Домициану, а некоему Евфрату, философу-стоику. Евфрат был его ярым противником и личным врагом Аполлония и донес на него императору, уверяя, что Аполлоний проповедовал на Востоке идеи, враждебные принцепсу. Тот призвал Аполлония и предоставил ему возможность оправдываться. Он главным образом желал знать, насколько Аполлоний настроен оппозиционно. Что же касается остального, то он судил философские споры по справедливости, а его отношение к ним скорее всего было таким же, как у брата Сенеки Галлиона, наместника Ахайи, когда ему пришлось судить святого Павла, которого привели на его суд ортодоксальные евреи: пока общественный порядок не нарушался, в такие дела лучше было не вмешиваться.

В это же время и в начале правления Траяна Евфрат усердно посещал дома известных лиц Рима и читал там свои публичные лекции. Им восхищался Плиний Младший, который заставлял своих друзей его слушать. Евфрат оставался всего лишь одним из бесчисленных софистов, вокруг которых собиралась аудитория. И все чаще портики новых форумов заполняются публикой, и философы разделяют с риторами аплодисменты.

Риторы появляются в Риме приблизительно в то же время, что и философы, их также упрекали в том, что к ним тянется молодежь в ущерб военной тренировке, их также изгоняли. Но риторы постепенно возвращались. Молодые римляне в начале I века до н. э. интересовались их уроками и даже отправлялись в Грецию, чтобы изучать искусство говорить у самых знаменитых. В этих условиях трудно было запретить пребывание в Риме преподавателей науки, которая становилась все более необходимой для любого образованного человека и, как настаивал Цицерон, каждого римлянина, достойного этого звания. В начале империи изучение риторики было обычным завершением образования. После того как молодой человек получил первоначальные знания у преподавателя грамматики (grammaticus), к пятнадцати годам он переходил к ритору. Там он обучался тому, как составлять речи на темы, предлагаемые наставником. Ученики состязались по одной и той же теме, каждый соперничал с товарищами в изощренной аргументации или употреблении особенно патетических жестов. На такие ораторские состязания приглашались родственники учеников, значительные лица, известные ораторы. Иногда в соревновании принимали участие присутствующие или наставники.

Риторы сдержали школу в экседрах форумов — по крайней мере, в эпоху Адриана. Именно туда приходили слушать декламацию учеников. Иногда после окончания занятий публика не расходилась, прогуливалась под портиками, продолжая обсуждать достоинства той или иной речи. В сохранившихся фрагментах романа «Сатирикон»[405] есть эпизод, в котором ритор Агамемнон предается страстной импровизации, а учащиеся, собравшиеся в саду, беспощадно критикуют услышанное [406]. Интеллектуальная жизнь Рима, в отличие от наших дней, протекала на улицах, на городских площадях, в открытых для любого домах, в беседках и образовывала важную сторону общественной жизни.

Наряду со страстными речами философов, декламацией риторов и их учеников следует упомянуть публичные чтения (recitation), мода на которые возникла во времена Августа и была введена Азинием Поллионом, который устроил в Риме первую городскую библиотеку. Именно с тех пор писатели стали представлять свои произведения на суд публике на специальных собраниях, о которых извещали специальными приглашениями. И во времена империи редко встречались образованные римляне, которые были лишены писательского честолюбия: одни сочиняли исторические или дидактические поэмы, эпопеи или трагедии, другие — исторические труды, энкомии[407] и всевозможные трактаты. Все это представлялось, как сказали, на суд публики. Декламатор настойчиво просил, чтобы его критиковали, из вежливости он получал в ответ соображения, замешанные на большом количестве похвал. Даже сами императоры не отказывали себе в удовольствии читать собственные сочинения на публике, подобно первому встречному. Этот обычай не мог не оказывать глубокого влияния на литературную жизнь. Сочинение все более неотделимо от публичного чтения; автор принимает на себя роль лектора, стремится закончить свою мысль sententia, сентенцией, запоминающейся формулировкой, и произвести сильное впечатление на слушателей.