Круглый год. Детская жизнь по календарю - Марина Костюхина

дорогу в печать новым авторам: Сергею Козлову, Геннадию Цыферову, Эмме Мошковской. Она же способствовала переводам зарубежных сказок и сказочных повестей на русский язык (от «Винни-Пуха» Алана Милна и «Малыша и Карлсона, который живет на крыше» Астрид Линдгрен до других сказочных бестселлеров). Во-вторых, ставшие вновь актуальными слова Герберта Уэллса о Ленине как о «кремлевском мечтателе», сказанные в далеком 1920 году, реабилитировали в подростковой литературе образы романтиков и мечтателей, пусть и в пионерском галстуке, как у Владислава Крапивина, или «в пыльных шлемах», как у Булата Окуджавы.

Переиздание книги Кассиля «Про жизнь совсем хорошую» после XXII съезда, на котором из уст руководителя страны прозвучало многообещающее утверждение: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!», потребовало от детских писателей еще большей конкретики. Не решаясь назвать сроки наступления коммунизма, Кассиль твердо заверил юных читателей в другом: «День 17 октября 1961 года всегда будет отмечаться в календарях и упоминаться в учебниках истории: в тот день открылся XXII съезд, который созвали коммунисты Советского Союза»[458], – и, как всегда, ошибся в календарных прогнозах (после снятия Хрущева с поста руководителя КПСС в 1964 году упоминание о мировом значении XXII съезда исчезло со страниц советских календарей). Зато рассказы Кассиля про то, что коммунизм – это мечта и творчество, ценности не потеряли. Издатели календарей для детей и школьников прямиком отсылали читателей к книге Кассиля «Про жизнь совсем хорошую», рекомендуя там искать ответы на вопросы про наступление коммунистического завтра[459].

Приближение светлого будущего писатели видели не только в экономических успехах, но и в моральных достоинствах человека коммунистического общества. Об этом же говорилось на XXII съезде партии, где был принят моральный кодекс строителя коммунизма. Кассиль, выступая переводчиком «с партийного на детский», объяснял:

В новой программе партии, которую мы теперь все держим перед собой, как моряки – карту перед дальним плаванием, указаны те душевные качества, те правила поведения, которым должен быть твердо верен каждый строитель коммунизма[460].

Это открывало безграничное поле деятельности по созданию литературы с «острыми», как тогда говорили, моральными вопросами. Разворот в область морали подпитывался прагматикой – если коммунизм сегодня-завтра не наступит, то всегда можно сказать, что подкачали сами советские люди (плохо воспитанные, малокультурные и склонные к буржуазному вещизму). Наигрывая на «дудочке» морального кодекса, публицисты, подобно крысолову из Гамельна, уводили юных читателей в область обсуждения проблем морали, где якобы кроются истинные причины социальных неустройств. Идеологическое долженствование в эпоху культа личности сменилось нравственным выбором в эпоху застоя, и, что характерно, такой выбор тоже считался обязательным[461].

«Круглый год» в альманахе и в поэзии

Книга-календарь «Круглый год», рассчитанная, как и октябрятская «Звездочка», на детей старшего дошкольного и младшего школьного возраста, по структуре и содержанию отличалась от нее. Уже само название «Круглый год» указывало на равновесное соединение всех концептов, представленных в альманахе: природного и социального, личного и общественного, классического и современного. Политических рисков в Детгизе не любили, художественного авангарда избегали, буржуазному модернизму давали отпор, зато предпочитали ориентироваться на культурный стандарт и школьную классику. Это не помешало появлению на страницах «Круглого года» авторов, опровергавших и классику, и стандарт, но понадобилась временная дистанция, чтобы осознать, что юмористические миниатюры Виктора Голявкина – это не только смешные истории про нерадивых учеников, а рассказы Юрия Коваля о пограничниках – не про стандартные типажи защитников Родины.

Деление на времена года (а не на месяцы, как в «Звездочке», и не на числа, как в отрывном «Календаре школьника») делало «Круглый год» больше похожим на книгу, чем на календарь (отсюда официальное название издания – книга-календарь). Вместе с тем формат «Круглого года» в широкий лист был не книжный, а альбомный, как у настольных календарей. Отказ от большеформатного издания в 1970 году совпал с содержательной реформой «Круглого года»: в нем исчезли разделы с актуальными общественно-политическими темами, что окончательно превратило календарь в альманах для детского чтения.

История календарного альманаха «Круглый год» началась в 1945 году, совпав по времени и по названию с публикацией стихотворного цикла Самуила Маршака «Круглый год»[462], и такое совпадение не было случайным. «Вечнозеленая» в календарной литературе тема времен года процветала в период окончания Великой Отечественной войны и первые годы после нее. Восстановление разрушенного мира (человеческого и природного) в его целостности стимулировало обращение советских авторов к этой теме. Главными певцами круглого года стали детские поэты, создававшие поэтические энциклопедии на тему двенадцати календарных месяцев.

В двенадцати стихотворных разделах «Круглого года» Самуил Маршак соединил две основные календарные темы: природную и социальную. Картинки природы («В октябре, в октябре / частый дождик во дворе») чередуются с рассказом о советских государственных праздниках («День Седьмого ноября / Красный день календаря»). Есть и третья тема, связанная с бытовой жизнью человека («Снег на крыше, на крылечке, / Солнце в небе голубом. / В нашем доме топят печки, / В небо дым идет столбом»). Тематика государственных праздников в стихотворном календаре по количеству текстов значительно уступает природной и бытовой (3 из 12). Но и там, где праздничная тема заявлена как главная, Маршак связывает ее с природой. Так, первомайский праздник трудящихся связан с образами ландыша и сирени, которые вносят лирическую ноту в описание идейно насыщенного мая.

Распустился ландыш в маеВ самый праздник – в первый день.Май цветами провожая,Распускается сирень[463].

Первое издание книги Самуила Маршака «Круглый год» (М.; Л.: Гос. изд-во детской литературы, 1949). Худ. Владимир Лебедев

Календарь Маршака завершался описанием новогодней елки, представленной в образе лесной гостьи («Елка плакала сначала / От домашнего тепла, / Утром плакать перестала, / Задышала, ожила»). Четырехстопному хорею новогоднего стиха предшествует «замедленная» первая строка с двустопным анапестом, задающая лирический тон всему тексту («В декабре, в декабре / Все деревья в серебре»). Лирическая тема возвращается в первой строке последнего четверостишия (у Пушкина: «год прошел, как сон пустой») и завершается ярким социальным акцентом:

Год прошел, как день вчерашний.Над Москвою в этот часБьют часы Кремлевской башниСвой салют – двенадцать раз![464]

Природное в «Круглом годе» уравновешено социальным, личное – общественно значимым, и эта была та гармония, к которой Маршак стремился на протяжении своего многолетнего творчества[465].

По воспоминаниям журналиста Бориса Галанова, Маршак старался «оживить» стихами календарь, воссоздавая звуковые ассоциации:

Когда я писал поэтический календарь «Круглый год», то зрительные образы хотел соединить со слуховыми, разным листкам календаря придать разную слуховую окраску. Ну, например, месяц март для меня всегда ассоциировался с гомоном галок и ворон, поэтому слова подбирались такие, в которых слышалось твердое р-раскатистое «р»:

Рыхлый снег темнеет в марте,Тают льдинки на окне.Зайчик бегает по партеИ по картеНа