Сергей Капков - Эти разные, разные лица (30 историй жизни известных и неизвестных актеров)

Время было трудное, денег я не получал, стал продавать все свои вещи: сапоги хромовые, пальто кожаное – все это полетело. Матушка плачет. Но я поступил-таки в институт, стал учиться. Стипендию мне немножко прибавили, потому что отец погиб в стройбате – я подходил под какую-то статью.

– Я знаю, что в театре вы увлеклись режиссурой и ставили пьесы, что называется, не для сцены. Вам не хватало того, что давали другие режиссеры?

– Совершенно верно. Ведь с такими мастерами режиссуры, как Алексей Попов и Ворошилов, я встречался всего один раз. Потом их обоих уволили. После этого Театр Советской армии стал падать, падать, падать... И к чему он сейчас пришел? Все же видно и понятно.

А я стал заниматься режиссурой. Несколько спектаклей поставил. Сначала – «Воскресение» Фишера с Богдановой в главной роли. Спектакль был очень тепло принят труппой. Актер Благобразов ходил тогда к Андрею Попову, который стал руководителем театра, и говорил: «Ты пускай эту пьесу! Ты что не видишь, что это настоящее?! Дай ему работать!»

Мои актеры на меня, конечно, обижались. Им хотелось, чтобы их работу увидел зритель. А для этого надо было много-много пробивной силы, которой я не обладал абсолютно. А вот искать суть в материале, копаться в нем, что-то находить самому и подсказывать – для меня это было необходимо. Конечно, хотелось дать жизнь своим постановкам. Я все заготовил, сделал, отшлифовал – бери, худрук! Бери! Делай из этого дальше! Я же не профессионал в режиссуре, я не мог полностью все продумать и довести до идеала, да и не хотел. Я просто постигал свою профессию. Она это требует.

– Вы меня удивляете, Алексей Иванович. Сейчас молодые актеры, вчера только выпущенные из училища, объявляют себя кумирами, «делятся» тайнами мастерства, справляют двадцатипятилетние юбилеи... А вы до седых волос считали себя учеником!

– А как же иначе? До конца жизни необходимо что-то постигать и открывать для себя. Без этого совершенно неинтересно работать. Я ушел из театра в 87-м году только потому... Ну, конечно, причин было очень много... Но основная причина – нет настоящего процесса. Скучно стало работать в театре. Режиссуры не было никакой. Вот взять Алексея Дмитриевича Попова и его учеников, Львова-Анохина, Шатрина, Хейфеца, – ничего общего! Ну ничего общего! Как такое возможно? Я около Попова ходил – ни шага в сторону, даже не обедал. Мне надо было поймать каждое его слово! Мы, молодежь, играли поначалу маленькие роли, но всегда помнили слова Канцеля, постановщика «Учителя танцев»: «Делайте заготовки для больших ролей». Поэтому, когда я дожил до главной роли в фильме «Маэстро с ниточкой», для меня она не составляла никаких трудностей. К тому времени у меня ведь накопилось страшно много работ в кино. Давно было за 70. И в каждой маленькой роли я знал, что предо мной человек со своей судьбой, со своей индивидуальностью, характером.

– А ваш Гусек из «Простой истории» как родился?

– Вот, пожалуйста – Гусек! Этот персонаж мог стать маской. Я с ней мог ехать из фильма в фильм – будь здоров! Но ни разу не повторил. Трегубович, когда снимал «Трижды о любви», говорил мне: «Леша, ну ты мне сделай Гуська из „Простой истории“! Я ведь на ней учился, я ее монтировал раз десять». Я отвечаю: «Виктор Иваныч, как я могу играть Федора в русле Гуська, если это разные люди? Гуська все давят, он незащищенный человечек. Единственная его сила в том, что он не хочет работать. Тогда же за трудодень ничего не давали, он только пил и рыбу ловил. А тут Федор сам всех давит, жену, детей. Как это может смыкаться-то?»

А мой Гусек очень типичен. Кепочка, сигаретка прилипла к губе, глаза пьяные – я почти не гримировался. «Где ты нашел такого пьянчугу? – спросил меня как-то режиссер Егоров. – Он у тебя не просыхает!» Но я не делал из Гуськова простого пьяницу. У него, если присмотреться, в глазах мелькают разные мысли: он ведь может и умеет работать, но не видит в этом смысла – он ничего за это не получает. Отсюда его ирония. Ну а так как мой персонаж все-таки комичный, я придумал ему несколько деталей – походку, сигаретку и даже целый эпизод. Помните, как он за купающимися бабами подглядывал? В этой роли я много от Чаплина брал.

– То есть, получая приглашение на роль персонажа другой эпохи, другой страны или веры, вы стараетесь изучить как можно больше и атмосферу, в которой он живет?

– А как же? Вот снимался я в прелестной роли Сида в сериале «На ножах». Удивительная роль – добрый раб, крепостной слуга, как он сам себя называет. И сцена происходит у гроба барина. Они вместе росли, мой герой на несколько лет старше своего барина. И этот образ заставил меня углубиться в христианство и даже в дохристианскую религию – славянскую религию русичей. Я влез в это. У меня уже есть свое, человеческое отношение к Богу. Я уже не Сид – образ, а человек, я, Миронов Алексей – и тогда это смыкается с образом. Мне становится легче понять его: Сид своего барина оберегал, готовил его к «той» жизни, а он все равно мерзавец. Так ему и говорил. И над гробом повторяет, что он мерзавец. Когда это познаешь, поймешь, это становится твоим, и роль идет. Тогда все возможные действия легко даются. Так «рождается» живой человек.

– Надо сказать, что это чувствуется во всех ваших героях. Взять хотя бы «Место встречи изменить нельзя», где заняты около сорока актеров. Там, конечно, каждый персонаж – человек. Но не затерялся среди других Копытин. Он проходит через весь фильм как бы на заднем плане, и все равно ясно виден его характер, его взгляды на жизнь.

– Да. Это надо было тоже передать. Шофер – это особая статья. Шофер – он хоть в опергруппе, но у него ответственность другая. Ему надо везти, машина должна быть готова, он должен и сам быть в постоянной готовности. И он свою обязанность, как вы помните, в погоне выполнил.

Вот все обсуждают операцию – он читает газету. Когда они танцуют – он опять читает газету. Он не с ними. Это уже шоферские дела – и это тоже понять надо. Вот в этом человек. И я все готовил к погоне. Это кульминация, все в напряжении, поэтому столь важен был и накал в моем голосе: «У себя в кабинете командуй, Глеб Егорыч!..» Меня даже спросили: «Алексей Иванович, зачем же вы с таким напором отвечаете Жеглову?» А я-то понимал, что Копытин не должен быть рафинированным, поясняющим, он должен УЧАСТВОВАТЬ в этой жизни! С самого начала я готовился к этому по-настоящему ключевому моменту. Шум, стрельба, грохот – и что ж, я шептать должен? «Сниматься надо монтажно даже в эпизодах», – сказал кто-то умный. И я знал, что, когда картина склеится, это будет очень хорошо смотреться.

– И я думаю, не зря Жеглов называет Копытина отцом...

– Да он и есть им отец. И по возрасту, и по отношению. Он раздосадован тем, что Шарапов был слишком строг к Варе и упустил девушку. «Рапорт она тебе подай!.. – ворчит он. – Да я бы на твоем месте сам каждый день ей рапорты отдавал!» И в финале картины Шарапов едет в роддом за малышом именно с Копытиным.

Съемки были очень интересными. Но у меня на них случилась трагедия. Я ослеп. Катаракта на обоих глазах была. Володя Высоцкий спросил: «Что с тобой?» Я рассказал. «Я тебе дам телефон офтальмолога Федорова, он мой друг. Он поможет, все, что нужно, для тебя сделает». В этом центре меня очень хорошо приняли, внимательно осмотрели. Операцию сделала Нелли Тимофеевна Тимошкина, по высшему классу. А потом, спустя несколько лет, я упал с декораций во время репетиции. Упал вниз головой, произошла отслойка сетчатки. И снова – больница Федорова, операция и хорошие врачи. Слава Богу, вижу обоими глазами до сих пор.

– Алексей Иванович, ваша супруга не из театральной среды?

– Нет. Галина Анисимовна закончила Московскую консерваторию и педагогический институт, плюс Институт марксизма-ленинизма. Так что она у меня в политике разбирается, а я, по ее мнению, – нет.

– Вы давно женаты?

– Больше сорока лет. Дело в том, что в 1948 году я женился в первый раз. Прожили мы шесть лет, вместе работали в Калининграде – первом моем театре, а в мурманский театр моя жена со мной не поехала. И этот перерыв оказался для нас роковым – она встретила другого и вышла замуж. Я погулял до 1958 года и женился на Галине Анисимовне. Лет через десять получил квартиру от театра. К тому моменту у нас уже были двое детей, Володя и Лена. Сын закончил МИИТ, дочь – Художественное училище имени 1905 года, работала в рекламе. У меня трое внуков.

– Никто, значит, по вашим стопам не пошел. А внуки как на это дело смотрят?

– Я считаю, что в нашей профессии должен работать только тот, кто не может без нее жить, кто относится к ней с фанатичной любовью. Этого я в своих детях не обнаружил и не делал никаких усилий. Хотя водил их в театр, за кулисы, показывал фильмы. Им это все нравилось, но по большому счету не интересовало. Про внуков пока говорить рано, они еще маленькие.

А вообще-то есть много примеров: актерские дети редко становятся хорошими артистами.