Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева
С расцветом эпохи Возрождения, ростом преклонения перед красотой, в том числе и телесной, женские образы становятся идеализированно теплыми и светлыми, феминность ассоциируется в первую очередь с материнством. При этом женоненавистнические голоса не утихают, женщин снова считают подверженными влиянию дьявола, о чем свидетельствует охота на ведьм. И все же в это время активно проявляют себя в литературе, философии и искусстве сами женщины. Один из голосов, пытавшихся противостоять мужскому дискурсу, принадлежит Кристине Пизанской, француженке, которая не просто стала известной писательницей, но и сделала литературный труд своим источником дохода. В начале XV века она отмечала, что мужчинами, осуждающими женщин, руководят вовсе не благородные мотивы: «Одни прибегают к клевете из-за своих собственных пороков, другими движут их телесные изъяны, третьи поступают так из зависти, а четвертые из удовольствия, которое они получают, возводя напраслину» [13].
* * *
В период романтизма, а также в готических романах, вдохновленных куртуазной литературой, появляется новая версия красивой, но вместе с тем и зловещей девы. Она столь же недоступна, как Прекрасная Дама, и так же становится предметом одержимости. Но это скорее темный лик Вечной Женственности – спрятавшееся за идеальным телом и лицом чудовище, которое несет в себе в себе искушение и разрушение.
Главная героиня одноименной поэмы «Кристабель»[6] Сэмюэля Тэйлора Кольриджа – создание ангельской чистоты – спасает в лесу прекрасную Джеральдину. Незнакомка оказывается зловещим существом: то ли ведьмой, то ли вампиром, то ли оборотнем, то ли посланницей дьявола. В ней проглядывает что-то змеиное, и она своими чарами подчиняет себе всех, кто встречается на ее пути, заражая их влечением к телесному и заглушая духовные стремления.
Снова напоминает о себе появившаяся в XV веке «Прекрасная леди без милосердия». Чувственную и напевную балладу с таким названием пишет в 1819 году английский поэт-романтик Джон Китс. В ней рыцарь встречает девушку с опасными глазами, которая оказывается могущественной волшебницей и очаровывает его.
Я встретил девушку в лугах —
Дитя пленительное фей,
Был гибок стан, воздушен шаг,
Дик блеск очей.
Я сплел венок. Я стройный стан
Гирляндами цветов обвил,
И странный взгляд сказал: люблю,
Вздох томен был[7].
Баллада полна загадок и недосказанностей, и ее трактуют по-разному. Но главное – в конце рыцарь пробуждается от своего прекрасного сна, бледный и лишенный жизни. Заканчивается произведение пронзительными и лаконичными строчками:
Здесь по холмам… Трава мертва.
Не слышно птиц.
Эти слова передают опустошение, которым грозит встреча с роковой красавицей. Казавшаяся светом и смыслом, чем-то чарующим и вдохновляющим, она на самом деле вытягивает из героя все силы и бросает.
Спустя несколько десятилетий именно эта баллада вдохновила художников-прерафаэлитов одного за другим на создание образа загадочной и опасной феи. Френк Дикси, Джон Уильям Уотерхаус, Артур Хьюз, Уолтер Крейн, Генри Мейнелл Рим – все они решили показать свои версии встречи рыцаря и беспощадной красавицы. Каждая работа по-своему передавала притягательность, таинственность и жестокость героини.
Прерафаэлиты не ограничились лишь образом безжалостной волшебницы из баллады Китса. Обратившись к мифам и легендам, они создали целую галерею роковых женщин. На полотне Джона Кольера мы видим невероятно чувственную Лилит, а у Данте Габриэля Россетти она изображена сосредоточенной на себе, расчесывающей длинные волнистые волосы (важная деталь: распущенные волосы в Викторианскую эпоху были символом сексуальности). Пользовалась популярностью у прерафаэлитов и Медея. Валентин Камерон Принсеп показал колдунью, которая собирает в кишащем змеями лесу ядовитые грибы, чтобы с их помощью отравить соперницу Главку и ее отца. На картине Фредерика Сэндиса Медея занимается магией и выглядит зловеще за счет выбранных художником цветов и позы. На столе перед женщиной жаба, горящее зелье и емкость с жидкостью, похожей на кровь. Все предметы очерчены нитью, красной, как бусы у нее на шее. Эта героиня и пугает, и завораживает своей мрачной силой: на что она способна, как далеко может зайти, какая судьба ждет тех, кто встал у нее на пути? Нет сомнений: обидчикам грозит страшное наказание.
Женщины как носительницы разрушающих сил появлялись и в других картинах прерафаэлитов. Это не просто художественный прием или интересный сюжет. Полотна со зловещими красавицами отражали тревоги викторианского общества. В ведьмовстве напрямую в это время уже никого обвинить не могли, но колдуньи и чаровницы на картинах прерафаэлитов были метафорой, намекающей на трансформации, происходившие с женщинами и их социальным положением. Они понемногу становились все более независимыми, и страх патриархального общества перед этими изменениями отражался в искусстве.
В литературе XIX века роковых женщин становится все больше: это и мистическая Лигейя у Эдгара Аллана По, и коварная и расчетливая Миледи Винтер у Александра Дюма, и вызывающе страстная Кармен у Проспера Мериме. В русской литературе несущие крах и опустошение героини обрели бо́льшую глубину и сложность характера. В первую очередь вспоминаются, конечно, образы, созданные Достоевским. Например, Настасья Филипповна в «Идиоте» любит быть в центре внимания и делает всё, чтобы приковывать взгляды к себе. Она противоречива и непредсказуема: то соблазняет и приближается, то отдаляется и проявляет холодность. Подобным поведением Настасья Филипповна только сильнее привязывает к себе очень разных героев: купца Рогожина, Ганю Иволгина и князя Мышкина. Ну а в романе «Братья Карамазовы» из-за Грушеньки столкнулись сын с отцом, и она «ни тому, ни другому; пока еще виляет, да обоих дразнит, высматривает, который выгоднее» [14]. Ее слова «Проглочу и смеяться буду» [14] – словно девиз классических роковых женщин. Как отмечают исследователи Ксения и Антон Семенюк, Настасью Филипповну и Грушеньку объединяет «истеричность и нарциссизм, которые провоцируют желание обладать и одновременно не допускают его реализации, заставляя героев-мужчин кружить вокруг объекта желания в бесконечном повторении и вовлекая в это кружение все новых и новых жертв» [15].
Обеими героинями при этом движет их боль и гнев, травмирующий опыт. Настасья Филипповна в подростковом возрасте стала жертвой сексуального насилия со стороны опекуна Тоцкого. Грушенька была «кем-то обманута, каким-то будто бы офицером, и затем тотчас же им брошена» [14]. Получается, «роковая женщина» у Достоевского – не просто соблазнительница и разрушительница судеб, а сложная личность, мстительность и стремление властвовать которой связано с психологической травмой.
Особым расцветом образа femme fatale можно назвать декаданс. Мужчины эпохи fin de siècle[8] ассоциировали всё женское с природой, телесностью, материальным миром, с чем-то бездуховным и порочным. Как пишет американский литературный критик Брэм Дайкстра: «В глазах многих мужчин конца века женщина стала безумным, хищным зверем,
