Георгий Гачев - Русский Эрос "Роман" Мысли с Жизнью

ПОЛИРИТМИЯ

Впускание в нас земли, воды, воздуха и огня — каждое имеет свою периодичность: едим два-три раза в день, пьем чаще; дышим — несколько раз в минуту; сердце бьется ежесекундно. Прожить без пищи мы можем десять-сорок дней, без воды — два-пять, без воздуха — две минуты, после остановки сердца — секунды, верно, еще мыслим. Таким образом в нас- полиритмия, контрапункт линий времени, тактов — от разных стихий («тел») отсчета. Так что не только у женщины полиритмия, расходящаяся с годовым циклом пространственного бытия земли — в силу девятимесячного цикла беременности, месячных истечении, но и вообще в человеке разные волны времени проходят (а следовательно, он потенциально звучит, как оркестр). И такты времени внутри нас соответствуют массе вещества в пространстве вне нас: в нас есть время и земляное, и водяное, и воздушное, и огненное — как испускания разных квантов. (Этому соответствуют тембры разных музыкальных инструментов.) В то же время (опять «время») — именно во времени вгнездилась для нас нужда, необходимость. Как бы мы знали, что мы зависим от земли — вот везде и под нами, если бы не подошло время нам есть? Как бы знали о нашей нужде в воде, если бы не подходила регулярно нам пора пить? Как бы знали о привязанности к воздуху, если б не подступал к горлу срок однова дыхнуть и перевести дух (как скорость)

Время бьется в нас — как fatum, судьба, необходимость (недаром они имеют не пространственный облик, но временной ритм, как срок-рок)[44]

И через живопись Судьбу выразить нельзя — лишь аллегорией, а музыке это пристало: Бетховен, Чайковский: «судьба стучится в дверь», fatum…Недаром музыка, а не живопись сопровождает смерть; но статуя и храм — вечность, памятник. И полиритмия нашего организма — се многоглагольная нужда наша. Потому так боимся закрыть рот (или что нам его заткнут) — словно прервать соитие с миром (coitus interruptus), ибо оно все через рот проходит, — и постоянно вращаем языком, губами шевелим или руку подносим — ежесекундно так или иначе опробуем его, чтоб удостовериться: жив ли курилка

Огненный змей

28. XII.66. Так что же, предал я вчерашним днем или не предал свое знамя — дело умозрения? Вчера проснулся в ночь — часов в 5 — на стоячем фалле и так, нанизанный на него, прокорежился и произвивался все утро, пока, наконец, не взвился, отшвырнул все свои гимнастики, рощи, молитвы, наглотался еды — и сорвался лететь в центр Москвы, чтоб вломиться в теплую еще постель к белотелой русской теперешней[45]. Смешно было ехать в толкучке утренних часов «пик» — и куда?! Люди — на работу и служить спешат, а я — в п…у. Влетел — тепла, соплива, молоко сцеживает[46]. Запах в ноздри, вид в лицо — безумею и зверею: срываю свои стены-одежды-крылья и набрасываюсь раздирать и лакать

Потом, когда, откинувшись, с каждым выдохом отрыкивался, — было мне видение, да нет: точное самоощущение сего события как вихря, что как смерч налетел на мое существо; меня сначала скрутил, потом погнал и на нее набросил и скрутил; потом все кромешным маревом огней заходило и выбросило на берег — и вот лежу, отхрипываюсь, и это во мне еще буря погромыхивает, уходя, — зарницы по мне прокатываются. Чую себя тем огненным змеем, что вдруг налетал на ночи и ранние зимние утра разомлевших русских красавиц. Но это не образ, а так оно и было: мы оборотни и являемся себе и другим то под одним, то под другим видом — т. е. той или иной идеей. Сейчас — идеей вихря, смерча и змея. И в космосе открытом (в пространстве) эта идея является — нашим очам или видениям. И в космосе внутреннем — в человеке — эта идея прокатывается: как самоощущение (что со мной происходит) и как мысль. И образ смерча и змея, что я вычитываю и узнаю в сказках, — не более действителен, чем мое вчерашнее самочувствие себя змеем и смерчем. Ну да, он вырвал меня с корнем — у корня дня моего: сорвал все планы и ритмы и, застив глаза семенем, залил лицо, ноздри, рот, уши, так что никакая мысль и умозрение не могли туда, в слово прорваться — сквозь эту магму, которой извергся вверх возмущенный и подавляемый во мне так долго телесный Эрос: до каких пор возможно так издеваться?! Его же кровью и силой питаться, о нем же писать — ив тайне для чего? Чтобы преодолеть его, сублимировать в Эрос умозрения- отдалить его на расстояние от себя — и сделать предметом лишь размышления — и тем освободиться от его тревожной и разносящей все и вся нужды! Нет, не выйдет — и он хлынул наверх: «свистать всех наверх!» И вся свита Венеры: желания, шепоты, сладкие слова, видения, запахи — стала в то утро меня донимать — и до веселого безумия меня довела

Когда же потом, весь изошедши и истекши, я отмаривался, — я вновь привыкал к осям пространства, формам вещей: к окну, квадратному, вверх уходящему, дереву за окном, к занавеси и столу и к ней, ходящей тихо туда и сюда по комнате. Мир умер — и вот вновь, умытый, родился после грозы, и я детски в него вникаю, вспоминаю то, что знал (как, по Платону, мы, родившись, через познание вспоминаем то, что наши души знали до рождения — в мире чистых идей)

Агасфер И Антей

И какое мне дело, — думал теперь возвышенно и великодушно, — до той маленькой игры, которую ей, как человеку вовлеченному, приходится вокруг меня вести? — пусть ее! («личность», родное «я» вполне имею в своей Пенелопе; а в этой «я» может быть каким угодно — мне теперь как раз забвение всяких личностей нужно, потребно родовое, нужна Гея, самьё!) — важно, что могу к ней прикаяться, разразиться на землю, а не шнырять по небу неприкаянной агасферной тучей, что не может найти приюта. Да! Кстати, понял эротическую подоснову образа Агасфера[47] он не может умереть, то есть кончить свое соитие, узнать высшую точку — и излиться: обречен на предбанник Эроса, как и Маяковский

Мы с сердцем ни разу до мая не дожили,А в прожитой жизни лишь сотый апрель есть

Но это же томление кануна — всегда напряженно и изматывающе и в русском духе, особенно в муже; но все же — хоть один раз, и именно один раз (значит — катастрофой и смертью, а не наслаждением) это — свершается. Хотя Агасфер вечно один и кажется воплощением человека как особи и индивидуума, на самом деле он ищет смерти (ночи, женщины, матери), нуждается в ней, значит: частичек, полов. Мука в нем: что он, будучи частичным индивидом, нуждающимся в дополнении своей половиной, — обречен выносить жизнь целостного Человека, независимой особи. Агасфер — это как если бы второй Адам, согрешивший и половой, вынужден был бы играть роль первого Адама

И в связи с этим понимаю и еще одно самочувствие, которое мне было, пока я отмаривался и отдувался. Я чувствовал себя солдатом, служивым, что на побывку к матери прибыл, или матросом, что на берег сошел, а завтра опять в долгий рейс. В более героизированном варианте: чуял себя воином, ведшим долгую битву в облаках и эмпиреях духа, который, уже полузадушенный, свалился, как Антей на Землю, — силы набрать. Но как Антей силу набирает? В воздухе — в чистом духе ему смерть — без корней. Когда же к Земле прикоснется — сразу взвивается. Да это же пламя вспыхивает, это огонь так: низвергнутый, отдаленный — возвращается; а в середине, в нейтральной, бесполярной зоне — иссякает и мрет. А отчего таинство огня, возносящегося к небу, совершается? А очевидно, оттого, что соки матери-земли, как брызги груди, — тоже вверх к небу направлены (и огонь их подхватывает и возносит на своем, присущем ему языке): ведь они супруги — земля и небо

Отец, сын и муж земли

Представим, если бы земля свои силы, соки и воды — все внутрь сгущала бы и стягивала: она бы создала внутри такое тяжелое вещество, которое в конце концов угнело б самое землю — и голову бы ее, и все выпуклости — груди, и долины сверху, с поверхности бы снивелировало — и всю землю превратило бы в сплошную воронку — вниз, в себя уходящую. Нет, Земля — и роженица, а не эгоцентристка лишь: в ней, в ее рельефе (горы и провалы морей) непрерывная тяга к мужу, небу — экстравертность; но и интравертность-преданность к ее прародителю, отцу, что в ее утробе ее зовет. Время от времени Земля освобождается от отца, изрыгая его из утробы в виде сына — сыновей разных: то весна обновляет поверхность (и изнутри силы вверх — в небо уходят), то горообразование какое-нибудь Так что у Земли тоже свой комплекс: в ее нутри — ее родитель. И там же, в утробе, сын зреет. Сына рожает — и создает твердь неба (по Гесиоду: Гея родила Небо Уран — и сделала своим мужем). Итак, Земля между отцом, сыном и мужем — и они для нее одно и то же, ибо все в ней, и все из нее. (Кроме того, Гея и Уран становятся сестрой и братом — ибо единоутробны по отношению к прародителю Хаосу.) Вот почему женщина в любви к мужчине ощущает себя не только женой, но и матерью или дочкой: то она утешает взрослого ребенка, то сама свертывается в кошечку, детку. То же и мужчина: многородильно, полифонично его чувство к женщине