Дмитрий Калюжный - Другая история литературы

Ознакомительный фрагмент

Наконец, от XII века начал развиваться chansons de geste, жанр «песен действия», по своему влиянию на культуру сравнимый с современным культом телесериалов. Это были длинные ассонансные поэмы, что-то вроде речитатива под простой аккомпанемент, повествующие в основном о подвигах воинов и христианских рыцарей, путешествующих по сказочной стране, с любовными и боевыми подвигами. Новинкой стала идеализация женщины. Для рыцаря становилось приличным, во-первых, хранить верность Господу Богу, во-вторых, своему сюзерену, и в третьих — даме сердца.

Куртуазная (придворная, благородная) любовь наделила Даму добродетелью, обернув ее неким волшебным туманом. Мужчины ушли на войну, и с собой унесли идеал. И о том же самом идеале — о женщинах — бродячие трубадуры пели песни… женщинам. А они уже твердо усвоили, что изменять своему рыцарю нельзя. И женщины сами брались за перо.

САПФО (поэтесса 1 половины VI века до н. э., линия № 4):

Богу равным кажется мне по счастьюЧеловек, который так близко-близкоПред тобой сидит, твой звучащий нежноСлушает голосИ прелестный смех.У меня при этомПерестало сразу бы сердце биться:Лишь тебя увижу, — уж я не в силахВымолвить слова.Но немеет тотчас язык, под кожейБыстро легкий жар пробегает, смотрят,Ничего не видя, глаза, в ушах же —Звон непрерывный.Потом жарким я обливаюсь, дрожьюЧлены все охвачены, зеленееСтановлюсь травы, и вот-вот как будтоС жизнью прощусь я.

Литературоведы прямо пишут: «Апулей, который знал, о чем говорит, называл стихи Сапфо „чувственными“ и „распутными“, а Овидий говорит о них как о полном руководстве по женскому гомосексуализму». Впрочем, приведенное здесь стихотворение Сапфо едва ли не самое лучшее в ее творчестве. В основном же то, что из него известно, поэзией назвать трудно. Часто это просто несвязанные призывы типа «Придешь ли ты ко мне, прекрасная».

Вообще в этот период (линия № 4) мы видим просто море разливанное любви и страсти.

Анакреонт (570–478 до н. э.):

Бросил шар свой пурпуровыйЗлатовласый Эрот в меняИ зовет позабавитьсяС девой пестрообутой.

Подобные произведения («Анакреонтические оды») писали на всех языках в средневековье, и даже в новое время (Парни во Франции, Грейм в Германии, Державин и Батюшков в России), — и вышли из моды только в эпоху романтизма в начале XIX века.

Петроний (I век н. э., линия № 5):

Кто же не знает любви и не знает восторгов Венеры?Кто воспретит согревать в теплой постели тела?Правды отец, Эпикур, и сам повелел нам, премудрый,Вечно любить, говоря: цель этой жизни — любовь.

Что же вы, — возразит нам тут читатель, — начали с эпохи Крестовых походов, а примеры любовной литературы даете из античной Греции. Хорошо, приведем примеры других эпох и стран, и вы увидите, что здесь тоже не обходятся без Венер и амуров. С Петронием перекликается

Гвидо Кавальканти (1255–1300, линия № 5):

«Амур натягивает лукИ, торжествуя, радостно сияет:Он сладостную мне готовит месть.Стрелой пронзенный дух ему прощаетУпадок сил и силу новых мук».

Для сравнения — IX и XIII века (линия № 6 «арабской» волны), произведения Рудаки (ок. 858–941) и Руми (1207–1299).

Для сада разума — ты осень,Весна — для цветника любви.Меня Любовь зовет пророком, —Творцом любви себя зови.

* * *

О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен!В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен.Еще курилось бытие, еще слагался мир,А я, друзья, уж был влюблен!..

Всемирная «игра в куртуазную любовь», которой были увлечены буквально все (включая извращенцев), развивалась и усложнялась трудами поэтов и писателей. Полагают, что очень многое было почерпнуто у мусульман, но между мусульманским и христианским обществом было существенное различие: арабские женщины строго охранялись, «предмет страсти» даже не всегда можно было увидеть. Добродетель и целомудрие, которые воспевались поэтами Европы, заменили в здешних условиях стены гарема:

«Куртуазная поэзия Западной Европы находит себе типологическую параллель в ряде литератур Востока. Мы найдем „куртуазных“, т. е. придворных, поэтов и в танском или сунском Китае, и в хейанской Японии, и в Ираке. Но наиболее близка к куртуазной лирике Запада арабская любовная поэзия IX–XII вв. (Ибн аль-Мутазз, Абу Фирас, Ибн Зайдун, Ибн Халдис и др.)…»

По «синусоиде» время этой восточной куртуазной любви соответствует рыцарской эпохе Европы.

Но вот в чем парадокс: если до начала этой литературно-любовной эпопеи люди знали только любовь-желание, то появившееся в ее ходе понимание «возвышенной любви» прежних желаний отнюдь не уничтожило. Прелюбодеяние оставалось самим собой, пусть даже его завернули в кружева слов. Позже, с развитием известного «демократизма» и быстрого увеличения количества грамотных людей, это сыграло свою роль.

И точно такой же путь прошла «античная» литература; мы легко видим параллели по нашим линиям веков.

Гвидо Гвицинелли (1230/40–1274, линия № 5) учитывал в творчестве своем, как говорят:

«…опыт античной литературы, произведения которой… (так называемые „вольгаризации“ Вергилия, Овидия, Лукана, Тита Ливия) на рубеже XIII–XIV вв. стали в Италии неотъемлемой частью городской и собственно народной культуры».

Чей же это опыт он учитывал? Смотрим:

Вергилий — линия № 5; Овидий — линия № 5; Лукан — линия № 5; Тит Ливий («римский Геродот») — линия № 5. Ни одного автора выше «родной» для Гвицинелли линии № 5. Может быть, это случайность? Посмотрим же, какие параллели между античностью и средневековьем находят для других авторов сами литературоведы.

«Петрарка изображал мир сквозь призму поэтического стиля и системы метафор, взятых у греков и разработанных Вергилием, Цицероном, Горацием и Титом Ливием»

(все — линии № 5).

Боккаччо (1313–1375, линия № 6) «…с жадностью читал Вергилия, Овидия, Станция, Тита Ливия и Апулея…» Здесь Апулей — автор линии № 6 по «римскому» сдвигу, остальные — линии № 5.

«В качестве сюжетного материала Боккаччо в равной мере использовал анекдоты… религиозно-нравоучительные „примеры“, которыми уснащали проповеди служители церкви, французские фаблио и восточные сказки, „Метаморфозы“ Апулея и устные рассказы современных ему флорентийцев».

Вполне «всеядный» писатель использует труды кого угодно, включая антиков, но «аппетит» его ограничен: не знает он антиков выше своей собственной линии № 6, и в итоге:

«…с точки зрения фабул „Декамерон“ был своего рода компендиумом предшествовавшей ему повествовательной литературы».

Вот какие поэтические произведения о любви оставил нам Боккаччо.

Джованни Боккаччо. Из поэмы «ФЬЕЗОЛАНСКИЕ НИМФЫ»:

Со множеством прельщений и моленийПред Мензолой тут Африке поник —Раз во сто больше наших исчислений;Так жадно целовал уста и лик,Что много раз, и все самозабвенней,Пронзительный ему ответил крик.Ей подбородок, шею, грудь лобзая,Он мнил — фиалка дышит полевая.

Какая башня твердо возвышаласьТут на земле, чтобы, потрясенаНапорами такими, не шаталасьИ гордая, не пала бы она?Кто б, сердцем женщина, тверда осталась,Его броней стальной защищена.Лобзаньям и прельщеньям недоступна,Что сдвинули б и горы совокупно?

Но сердце Мензолы стальным ли было,Колеблясь и борясь из крайних сил?Амура восторжествовала сила,Он взял ее, связал — и победил.Сначала нежный вкус в ней оскорбилаОбида некая; но милый — мил;Потом помнилось, что влилось в мученьеЖеланье нежное и наслажденье.

И так была душой проста девица,Что не ждала иного ничегоВозможного: ей негде просветиться,Как человеческое естествоРождается и человек творится:Слыхала вскользь — не более того;Не знала, что двоих соединеньеТаит живого третьего рожденье.

Целуя, молвила: «Мой друг бесценный,Какой-то властной нежною судьбойВлекусь тебе предаться непременноИ не искать защиты никакойПротив тебя. Сдаюсь тебе — и пленнойНет сил уж никаких перед тобойПротивиться Амуру: истиранилМеня тобой — глубоко в сердце ранил,

И я исполню все твои желанья,Все, что захочешь, сделаешь со мной:Утратила я силы для восстаньяПеред Амуром и твоей мольбой;Но лишь молю — яви же состраданьеПотом иди скорей к себе домой:Боюсь, что все же буду здесь открытаПодругами моими — и убита».

Дух Африко тут радость охватилаПри виде, как в душе приятно ей;Ее целуя, сколько силы было,Он меру знал в одной душе своей.Природа их на хитрость убедила —Одежды снять как можно поскорей.Казалось, у двоих одно лишь тело:Природа им обоим так велела.

Друг друга целовали и кусали,Уста в уста, и крепко обнялись.«Душа моя!» — друг дружке лепетали.Воды! Воды! Пожар! Остановись!Мололи жернова — не уставали,И оба распростерлись, улеглись.Остановись! Увы, увы, увы!Дай умереть! На помощь, боги, вы!

Вода поспела, пламя погасили,Замолкли жернова — пора пришла.С Юпитером так боги пособили,Что Мензола от мужа зачалаМладенца-мальчика; чтоб в полной силеИ доблести он рос — вершить дела;Все в свой черед — так о повествованьеМы доброе дадим воспоминанье.

(Перевод Ю. Верховского)

Можно, конечно, предположить, что вплоть до линии № 9 «антиков» действительно вспоминали последовательно. Что писатели 1-го трака (Гвицинелли, Боккаччо, Данте, Рабле) по каким-то причинам не знали ни одного писателя или поэта 2-го и 3-го траков, живших на «линиях веков», находящихся выше их по нашей «синусоиде».

Конец ознакомительного фрагмента

Купить полную версию книги