Елена Лаврентьева - Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия.

Некоторые суеверные представления были связаны с ювелирными украшениями. «Молодцы устремились в соперничество красным девам и женам, мужественно решились проколоть свои уши и щеголяют ныне в серьгах с румяными щеками»{31}. «Эти серьги в форме кольца были золотые, гладкие или с чеканкой и иногда довольно большие. Они служили не только украшением, но и, по суеверию, предохраняли от глазных болезней»{32}. Кольцу, которое носили на мизинце, приписывали силу защищать его владельца от сглаза. Украшения, полученные в дар, в некоторых случаях воспринимались как талисманы. Потерять такой талисман предвещало несчастье. «Рассыпать нитку жемчуга» также считалось плохим предзнаменованием.

Шаг отступя от туалета, —Она бросает быстрый взглядНа зеркало, — и совершаетСвой смотр, последний свой обзор.Но ей ничто не угождает.И недовольна, и томна,Себе не нравится она…Не те цветы, не те перчатки,Направо букля развилась,А там на платье вдоль накладкиВдруг нитка бус оборвалась…О! то зловещая примета!Не добрый знак! Знать скука ждетИ неудача!"

Плохая примета — дарить булавку (пусть даже с крупным бриллиантом), тем более на свадьбу. Однако М. Паткуль не испугало это суеверие, и, рассказывая о свадебном подарке, она замечает: «Это была булавка, с крупным бриллиантом, оправленным в когтях. Мне же эта булавка тем более была дорога, что он носил ее при статском платье. Как верить после этого предрассудкам, что дарить булавки не хорошо? В нашей тридцатишестилетней счастливой супружеской жизни не только не было ни одной ссоры, но никогда малейшее облако не помрачило пройденного нами пути»{34}.

«Колющие и режущие предметы» — не самый хороший подарок для невесты. Если жених «…подарит невесте ножницы или ножик, любовь их рассечется». В основе данной приметы лежит «принцип аналогии». Однако следующая примета вызывает недоумение: «Жених не должен дарить невесте книгу, иначе любовь их пройдет скоро»{35}. Пользуясь словами В. И. Даля, «это не дурно придумано», чтобы внушить мысль: «…чтение не только не нужно девицам, но еще и вредно»: «…начитавшись романов, женщины стремятся к воображаемому счастью, судят обо всем ложно, вместо чувств питают фантазии», «…что касается науки, то для женщин дело сие чрезвычайно опасное»[4].

«Мужчина имеет многие и различные назначения, женщина имеет одно только: вступать в замужество». Героиня повести В. Соллогуба «Большой свет», «…следуя аристократическому обычаю петербургской знати… тщательно скрывалась от всех глаз до роковой минуты вступления в свет»{36}. В основе этого «аристократического обычая» несомненно лежит суеверие, связанное с влиянием «дурного глаза».

О соблюдении данного «обычая» косвенно говорит и письмо П. А. Вяземского жене: «Ты не довольно поберегла Машу от худого глаза московских баб обоего пола. И не вступив еще формально в свет, она теперь побывала уже в переборе людских толков»{37}.

По словам балетмейстера А. Глушковского, балы были средством, «…чтобы составить себе выгодную партию». Одна из «бальных примет» упоминается в дневнике С. П. Жихарева (запись от 10 февраля 1805 года): «Меня уверяли, что если девушка пропускает танцы или на какой-нибудь из них не ангажирована, то это непременно ведет к каким-то заключениям. Правда ли это? Уж не оттого ли иные mamans беспрестанно ходили по кавалерам, особенно приезжим офицерам, и приглашали их танцевать с дочерьми: "Батюшка, с моею-то потанцуй"»{38}.

Пока на балу «…маменьки, тетушки и бабушки приводили в порядок гардероб своих дочек, племянниц и внучек», мужская половина «…сражалась за зеленым сукном». Помимо общеизвестных карточных примет у каждого суеверного игрока были свои, индивидуальные приметы. П. Пузино в книге «Взгляд на суеверие и предрассудки» приводит некоторые «чужеземные, чудесные секреты», например: «…во всякую игру выигрывает тот, кто носит при себе сии слова, написанные на чистом пергаменте: +Aba +Alui + Abafroy + Agera + Procha+».

Популярны были следующие приметы: проиграв три раза одному и тому же лицу, не следовало продолжать с ним игру, но в случае неизбежности этого суеверие предписывало переменить стул, или вести игру в другой комнате, или «…никогда не надобно отдавать игорных денег: это приносит несчастие».

По воспоминаниям В. А. Нащокиной, А. С. Пушкин предложил проигравшему несколько раз в карты П. В. Нащокину «на счастье» свой бумажник. «И как раз Павел Войнович выиграл в этот вечер тысяч пять. Пушкин тогда сказал: "Пускай этот бумажник будет всегда счастьем для тебя"».

Известны случаи, когда перед игрой брали «на счастье» детскую руку. В 1911 году в журнале «Этнографическое обозрение» была напечатана работа В. Н. Харузиной «Об участии детей в религиозно-обрядовой жизни», до сих пор не утратившая своей научной значимости.

«..Дети "приносят счастье". Это верование у христианских народов, может быть, покоится на христианизированном представлении о чистоте детской души»{39}. Дети обладают особой силой. «Концентрирование этой силы должно особенно цениться, потому что она дает больше власти, больше влияния на окружающих и окружающее, удачу и с ней связанное благосостояние»{40}. До сих пор лотерейный билет дают вытаскивать детям.

В основе названных карточных суеверий лежит один и тот же магический принцип: явление, предмет, человек в силу своих свойств способны воздействовать на реальность. Это позволяет говорить нам об отношении к карточной игре как к магическому обряду.

Вера в предметы, приносящие счастье, характерна для христианского сознания.

«Да сделай одолжение: перешли мне мой опекунский билет, который оставил я в секретной твоей комоде; там же выронил я серебряную копеечку. Если и ее найдешь, и ее перешли. Ты их счастию не веруешь, а я верю». (Из письма А. С. Пушкина П. В. Нащокину 1832 г.){41}

Верили, что цветок сирени с пятью (шестью) лепестками, трилистник с «четырьмя листками», орех-двойчатка и другие «исключения из правила» приносят счастье.

«Трилистник траву, ежели кто достать может с четырьмя листками, тот храня ее, на всю свою жизнь будет счастлив и благополучен»{42}.

«Я соскочила с постели, чтобы сорвать цветок сирени, несколько минут впивала в себя запах, потом начала вглядываться в ее красивые формы и искать счастья. Вы не можете себе представить моей радости, когда я отыскала лепесток о шести листочках…»{43}.

«Катерина Петровна заведовала у нас в доме всем хозяйством… Сама она постоянно носила в кармане орех-двойчатку на счастье, и в ее хозяйстве все шло очень счастливо»{44}.

Вслед за графиней Потоцкой хочется воскликнуть: «Да здравствует доброе старое время, когда верили всему!» Далее она уточняет: «Сначала верили в Провидение, и это очень упрощало жизнь, затем в рай, который дает утешение в скорбях; твердо верили в добродетель и в возможность воздержания от дурных наклонностей…

Кроме этих верований в "серьезные" — если можно так выразиться — предметы, существовали еще верования, за которые потом сами себя упрекали и в которых приходилось исповедоваться священнику, сюда относились верования в любовные чары, в гадание, в предчувствия. Эти верования порождали поэтов, мечтателей, сектантов, героев и сумасшедших!»{45}.

Действительно, и А. С. Пушкин, и многие его друзья-поэты были суеверны. «Ты знаешь, что я суеверен, — писал жене П. А. Вяземский. — Повторяю: не люблю вмешиваться в дела провидения, то есть рыться в ящике его, пока не предстоит необходимости. Будет время, когда час воли Божией придет»{46}.

«Дельвиг был постоянно суеверен». «...Я почти никого не знаю, кто бы не верил чудесному, сверхъестественному, даже нелепому», — записывает в дневнике В. К. Кюхельбекер. При этом он замечает: «Но видя, что это суеверие, моя обязанность вырвать это злое зелье из души моей»{47}.

Вопрос о взаимоотношении «истинной веры» и «суеверия» волновал и В. А. Жуковского. Его друг К. К. Зейдлиц писал: «Нас глубоко трогает пламенная вера Жуковского; но нельзя не признать, что в то время, о котором мы говорим, наш друг стал уже выходить из границ тех верований, которые он питал прежде. В статье "Нечто о привидениях", напечатанной после смерти его, он с любовью рассказывает о тех случаях, когда кому-нибудь грезилось видеть наяву или слышать сверхъестественные вещи. Про себя и жену он сообщает подобные случаи, доказывающие усиленную в обоих нервную восприимчивость»{48}.