Елена Лаврентьева - Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия.

После сражения при N. печатные объявления возвестили о победе, одержанной русскими, и особенно превозносили похвалами храбрый полк NN. Но храбрость узнается в великих опасностях, и всякий отец, всякая мать да представят себе, что ощущало сердце тех родителей, коих дети должны были сражаться под знаменами сего храброго полка.

Друзья и родные г-жи*** вдовы и матери единственно сына — офицера того полка употребляли все средства узнать о судьбе молодого человека. Одним сказали, что он убит; другим, что пропал без вести. Как объявить о несчастии нежнейшей матери? Как решиться убить на век ее спокойствие, надежды и, может быть, в одну минуту преждевременно свести ко гробу.

Друзья несчастной старались ее приготовить, и чрез несколько времени, когда и самое неполучение писем от сына г-жи*** служило печальным предзнаменованием, пришли объявить ей об участи юного героя, в гибели коего не сомневались; тронутая их состраданием мать заметила их намерение. Она устремила глаза на образ Богоматери и, воодушевись необычною твердостью, сказала: я знаю, вы за меня боитесь; вы хотите мне сказать о смерти сына. Вы в заблуждении, до вас дошли неверные слухи, я никому не поверю. Я не получаю от него писем… он ранен, он, может быть, лежит больной, но он жив… Жив… и я его увижу. Я, отпуская его, отдала в покровительство Пресвятой Девы, — ее образом благословила его… он у меня один… И он жив, а вы в заблуждении. Я его увижу!.. Чрез несколько времени сбылось одно предчувствие веры и материнской нежности. Получено письмо от молодого офицера, — он здоров, грустит о разлуке с нежною матерью и не знает, когда увидится. Да сбудется другое ее предчувствие{6}.

Глава XII

«Такое проявление ясновиденья имело много свидетелей…»{1}

Говорят, что слова умирающих бывают пророчествами, а я, ты знаешь, давно уже считаю себя умирающим; сверх того, ныне и во все эти для меня немасленичные дни что-то очень нехорошо себя чувствую. (Из письма Д. Блудова дочери.){2}

Но несравненно интереснее была личность Поздеева… Его окружала какая-то таинственность. Он был масон и стоял во главе московских масонов высшего круга: его они считали святым… Когда он умирал, к нему собрались все масоны и бред его агонии записывали, как пророчество{3}.

Последние дни нас не пускали к ней, щадя наши дочерние чувства! Матушка больше не кричала, но говорила, не умолкая, и ее слов нельзя было понять. Это был беспрерывный поток речей на всех языках. Она делала распоряжения, ей отвечали уверениями, что все будет исполнено, и она больше о них не вспоминала. То был бред в его ужасающей непоследовательности. Утром 3 декабря матушка сказала сиделке совершенно ясным и отчетливым голосом: «Скажите, чтобы запрягли карету и поехали на Николаевский вокзал встретить брата Дмитрия, прибывшего из Парижа». Приказание было так настоятельно, что сиделка сделала требуемое распоряжение…

Такое проявление ясновиденья имело много свидетелей и вызвало много разговоров во всем городе. Мы поняли его как утешительное доказательство, что душа, очищенная страданиями, уже освободилась от земных уз и парила в небесах. Матушка узнала брата, а также сына, прибывшего накануне. Их приезд был для нее последней радостью на земле, потом она снова впала в беспамятство{4}.

Утверждают, что у больных чахоткой, по причине сильного раздражения нервов, иногда магнетизм, без содействия искусства, доходит до высшей степени ясновидения{5}.

Профессор Сандунов записывал в особую книгу замечательные кончины разных ему известных людей. Не знаю, куда девалась после его смерти эта любопытная во многих отношениях книга? Она могла бы быть материалом для предсмертной психологии: в последних часах жизни человеческой разительнее высказывается душа, освобождаемая от уз тела, при таинственном переходе из одного мира в другой. Вот почему дают особенную важность и значение предсмертным словам…{6}

Анна Николаевна Веневитинова, благословляя пред кончиною меньшего сына своего, Алексея Владимировича, сказала умирающим голосом: Бог благословит тебя и Аполлинарию.

После А. В. Веневитинов действительно женился на графине Аполлинарии Михайловне Вельгорской.

Это рассказывал мне сам А. В. В. и, кажется, говорил мне, что мать его не имела никакого понятая о будущей его невесте и жене. Но впоследствии времени граф Е. Е. Комаровский, зять ее, рассказывал мне, что была в семействе мысль об этом браке. В том и другом случае верно то, что не было ничего не только решительного, но дело и не начиналось при жизни Анны Николаевны{7}.

— …Впрочем, мне Степан Никитич рассказал о Варваре Семеновне (Миклашевичевой. — Е. Л.) еще одну странность, заставляющую думать, что эта женщина отличалась даром какого-то провидения, предвидения, ясновидения или какого хотите видения, в котором, однако, не было ничего общего с нашими какими бы то ни было видениями, принимаемыми хоть в смысле предчувствий. Она не то что предузнала, а просто, без всяких оснований, без всяких данных узнала о приезде Степана Никитича в Петербург.

— Сущая правда. Вот как было дело. Не только я не ждал в Петербург Степана Никитича, с которым мы, по общей нам лености, и переписывались редко, но и сам он после говорил, что собрался в Петербург вдруг и приехал в него как бы случайно. В одно прекрасное утро сижу я у себя в кабинете и занимаюсь делами до отправления на службу, как вдруг входит Варвара Семеновна и говорит мне: «Знаешь ли, Андрей Андреевич? Ведь Степан Никитич в Петербург приехал». — «От кого вы это знаете?» — «Да ни от кого, а говорю тебе, что приехал». — «Может быть, вам это только так кажется?» — «Нет, я тебе это наверное говорю…» Отправляюсь на службу, проходит час-другой времени, входит ко мне Степан Никитич. «Здравствуй, — говорю, — друг любезный, добро пожаловать. Я о твоем приезде знал сегодня утром». Тот на меня глаза уставил… «Не от кого, — говорит, — тебе было знать; я только что приехал и ни с кем не видался, прямо к тебе». — «А я тебе говорю, что знал». — «Да от кого же?» — «От Варвары Семеновны». — «А она от кого знала?» — «А ни от кого…»

— Точно так рассказывал мне этот факт и Степан Никитич.

— А вот еще с Варварой Семеновной случай, по характеру подходящий к последнему, но еще, если хотите, замысловатее. Я вам уже говорил, что она очень любила Александра Одоевского. 4 декабря 1825 года, в день ее ангела, Одоевский приезжает ее поздравить прямо с караула, — в мундире, в шарфе, одним словом, во всем том, в чем следует офицеру быть на карауле. Пробывши с полчаса, он уехал. «Что это за странность, — говорит мне Варвара Семеновна, только что тот скрылся за дверь, — в каком это чудном костюме приезжал князь Александр?» — «В каком же чудном? Он с караула, поспешил к вам и приехал во всей форме». — «Помилуй, в какой форме: я бы не удивилась, если бы он и во всей форме приехал, а то он удивил меня, что надел вовсе не мундир; на нем был какой-то серый армяк, казакин или зипун»… Через несколько дней, по милости происшествий декабря 14-го, князь Александр Одоевский был действительно в армяке…{8}

Глава XIII

«Вся наша жизнь проходит в игрушках или гаданьи»{1}

«Вот скоро у нас и новый год, а ты, барышня, еще не погадала», — сказала ей однажды затейщица няня…

Глафира не привыкла противоречить няне: оделась, пошла с нею за вороты. Шагах в десяти попадается им мужчина. «Как вас зовут-с?» — спросила Глафира. — «Александром»…

Гаданье под окнами было неудачно. В трех-четырех домах, к которым они подходили, раздавались только святочные песни и за двойными рамами нельзя было расслушать ни одного слова.

Возвратившись домой, Глафира, тревожимая недоумением, подстрекаемая любопытством, объявила няне, что завтра вечером хочет смотреться в зеркало. Этот род гаданья, утвержденный многими примерами, предпочитала она прочим. Няня похвалила ее намерение.

На другой день, около полуночи, когда улеглись господа и слуги, она повела барышню в старый, никем не занятый флигель дома. Там все уже наперед было приготовлено. Посредине комнаты стояли два стола с двумя зеркалами. Няня посадила ее между ними; очертила все место углем и, сказав: «не бойся, барышня: я буду с тобою; сиди смирно, не оглядывайся; за эту черту не перейдет никакая нечистая сила», — сама отошла к дверям. Все затихло. Робкая девушка не шевелится; пристально смотрит в переднее зеркало и ничего не видит, кроме бесконечной галереи свеч. Проходит полчаса; в глазах ее начинает рябить; светлая галерея темнеет, как будто подернута дымом; но в зеркале ничего не показывается. Вдруг что-то потихоньку скрыпнуло. Мороз пробежал по жилам Глафиры; еще минута — и она громко вскрикнула, закрыв лицо руками.