Жан-Поль Креспель - Повседневная жизнь импрессионистов. 1863-1883

К живописи Милле почти все импрессионисты остались равнодушны, подобно Ренуару, да и как человек он был не особенно привлекательным. Поселившись в деревне, он держался особняком и только ворчал, если кто-нибудь пытался заговорить с ним. Оставаясь в глубине души крестьянином, Милле только среди крестьян чувствовал себя в своей тарелке. Подобно им, он любил работать на земле и, случалось, встретившись в поле с земледельцем, брал у того из рук лопату или косу, чтобы немного размяться. Он своими руками возделывал землю в саду и сам выращивал все необходимые овощи, ведь у него было девять детей. Несмотря на завидную популярность, Милле был небогат, так как его картины продавались плохо. Написанный в 1857 году «Анжелюс» был продан коллекционеру Папле за тысячу франков. Тридцать два года спустя Альфред Шошар, совладелец универмага «Галереи Лувра», выкупил картину за 800 тысяч франков у ее тогдашнего американского владельца. Безмерно тщеславный Шошар решил сделать широкий патриотический жест и вернул Франции шедевр, почти столь же знаменитый, как «Джоконда».

Несмотря на нелюдимость и неприветливость, Милле собирал у себя на вечерние посиделки всех художников, живших в Барбизоне. И пока его жена, бывшая служанка, при свете единственной масляной лампы штопала белье своего многочисленного семейства, гости мирно беседовали, покуривая трубки у очага, в котором трещали охапки хвороста.

Кроме художников, поселившихся здесь надолго, таких, например, как Шарль Жак, питавшийся, чтобы выжить, одной спаржей, когда его картины не продавались, в Барбизоне жили и другие живописцы — либо на частных квартирах, либо в единственной, совсем небольшой гостинице, на которой вместо вывески висела закрепленная над дверьми сосновая ветка. Здесь же размещались харчевня и бакалейная лавка, куда крестьяне приходили, чтобы пополнить запасы соли, сахара, кофе, мыла и других необходимых товаров. Гостиница казалась уменьшенной копией старинной харчевни. Всё здесь размещалось в одной комнате, насквозь пропитанной запахом рассола и скверного вина, а вокруг общего обеденного стола бродили куры, которые клевали упавшие со стола крошки. В углу за зелеными саржевыми занавесками находилось супружеское ложе четы Ганн. Оно никого не смущало; поднимавшиеся раньше всех постояльцы, так же как и полуночники, заставали хозяев уже на ногах. Гонкуры отзывались об этом уголке, где не раз останавливались во время своих туристических вылазок, не слишком одобрительно. Привыкшие в своей барской квартире к изнеженности и комфорту, они, разумеется, были недовольны неопрятным видом харчевни: «…бесконечные омлеты, пятна на скатерти и оловянные вилки, пачкавшие стол».

Обстановка в харчевне была незатейливая: несколько столов, скамьи, посудный шкаф, заставленный белыми фаянсовыми суповыми мисками… Впрочем, было и кое-что приятное: постоянно горевший огонь в камине, на котором жарилась дичь, да небрежно прислоненные к стенам и дверцам шкафа холсты, вносившие совершенно неожиданную ноту в эту грязную забегаловку.

Поначалу на втором этаже было всего две комнаты, заставленные кроватями. Можно себе представить затхлый дух, исходивший по утрам из общих спален, в которых скапливалось столько никогда не мывшегося народу! Поскольку художники чаще всего приезжали сюда с женами, через какое-то время в павильоне, стоявшем в глубине огорода, было устроено несколько небольших комнат для супружеских пар. По описанию братьев Гонкуров, эти комнаты были довольно чистыми и обставлены хорошей мебелью времен Луи Филиппа с серой репсовой обивкой.

Кормили здесь всегда одним и тем же, пища была немудреной, но зато дешевой, пансион составлял всего 2,5 франка в день, включая право пользоваться свечой. Папаша Ганн, бывший сельский полицейский, променявший свою треуголку на фетровую шляпу художника, не слишком доверял платежеспособности своих клиентов и требовал оплату по прибытии, зато потом бесплатно снабжал своих постояльцев табаком для трубок. Чудаковатый папаша Ганн устанавливал стоимость пансиона в зависимости от внешнего вида клиента, и если на пороге появлялся буржуа, плата могла возрасти до четырех франков. Со временем желающих потолкаться летом среди художников и подышать лесным воздухом становилось все больше. Некоторое время спустя здесь стало так многолюдно, что пришлось расширяться и размещать заведение на опушке леса в более просторном доме, получившем громкое название «Вилла искусств». Клиентов, не нашедших себе местечка в харчевне, позднее стали принимать в гостинице «Сирон». А уж после того как, прогуливаясь по окрестностям, здесь остановился сам Наполеон III и даже купил несколько полотен у постояльцев гостиницы, она и вовсе стала знаменитой.

Жизнь художников в Барбизоне была суровой и в то же время веселой; они много работали, хотя Ипполит Тэн в романе «Тома Грэндорж» утверждает иное. Поднимались они на заре, когда пастухи гнали деревенское стадо на пастбище, наскоро умывались из стоящего на краю колодца ведра и со всем скарбом за спиной и с зонтиком наперевес дружно отправлялись к избранному месту, иногда в десятке километров от гостиницы, не забыв запастись провиантом — внушительных размеров завтраком и флягой вина. В деревню возвращались лишь на закате, совершенно вымотанные и голодные. Ренуар как-то весело заметил: «Пейзаж — это спорт».

На скорую руку облившись из ведра, как и утром, они приводили в порядок кисти и отправлялись передохнуть на каменные скамьи, стоявшие по обе стороны от входа в харчевню.

Как только возвращался последний постоялец, служанка Луиза разливала суп в глубокие фаянсовые тарелки, в течение дня украшавшие полки шкафа; в суп макали толстые ломти черствого хлеба. Гонкуры так описывали эти ужины: «Сбросив шляпы, все расхватывали желтые холщовые кухонные полотенца, привязывали к ножкам стульев собак, и раздавалось дружное звяканье ложек о тарелки. С пианино брали лежавший там хлеб и передавали его по кругу, каждый отрезал себе кусок. Слабое вино пенилось в стаканах, стучали вилки, тарелки передавались по кругу, стук ножей по столу означал, что нужна добавка… пустые и полные бутылки выстраивались в ряд, салфетками отгоняли собак, нахально совавших морды в хозяйскую еду. Дружно хохотали. Среди живописцев, взбодренных воздухом леса и нагулявших за день волчий аппетит, возникало вдруг грубоватое молодецкое веселье, чем-то напоминавшее шумную школьную столовую».

В девять вечера все уже спали. Слышны был лишь лай собак за долиной, иногда — мычание коров и громкий храп смертельно уставших художников.

Случались время от времени и праздники. Художники с детской непосредственностью веселились на деревенских гуляньях. Кто-то украшал здание мэрии, другие, устав от деревенских забав, устраивали розыгрыши, к которым привыкли в мастерской. Чаще всего это был Коро. Полный жизненной энергии, веселый Коро мог перебудить на заре всех постояльцев, во все горло распевая любимые песни своей молодости — песни времен Реставрации. На свадьбе дочери хозяина харчевни он был душой общества, организовал факельное шествие, игру в кегли, а во время танца с бутылками постоянно подзадоривал танцоров. Сущность забавы состояла в том, чтобы проплясать вокруг расставленных, как при игре в кегли, бутылок, не уронив ни одной.

Любимой мишенью для грубых шуток были буржуа. Гонкуры описывают несколько смачных примеров шалостей, якобы подстроенных одним из обитателей деревни, художником-неудачником Анатолем, центральным персонажем написанного ими романа. Жертвами его шуточек стали Бари и Карпо. Бари, одетого как буржуа, приняли за рантье, случайно забредшего в Барбизон, и осыпали насмешками. Сделав вид, что он ничего не понял, добродушный Бари выслушал их не моргнув глазом, зная, что придет и его черед посмеяться. Долго ждать не пришлось: кто-то подошел к нему, чтобы передать, что его ожидает Теодор Руссо. Услышав имя известного художника,[73] шутники смутились… Карпо же, который любил броско одеваться и унизывал пальцы кольцами, однажды приняли за полицейского осведомителя и чуть было не спустили с лестницы в харчевне.

Эти молодчики не могли представить себе художников иначе как с длинными волосами, бородой и в нелепом, полубогемном-полудеревенском наряде.

С 1863 года точно такой же образ жизни вели Моне, Ренуар, Базиль, Сислей, Писсарро и Сезанн. Однако, чтобы их не путали с художниками из Барбизона, они никогда не останавливались в харчевне Ганна и отдавали предпочтение гораздо более комфортабельным гостиницам «Белая лошадь» и «Золотой лев» в Шайиан-Бьере. В первый свой приезд, на Пасху в 1863 году, они задержались здесь не больше недели, однако этого было вполне достаточно, чтобы всей душой полюбить работу на пленэре. Впоследствии они часто приезжали в Шайи, перемежая поездки сюда с набегами на нормандское побережье и Онфлёр.