Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

В современной массовой культуре блазонирование осталось в форме фрагментарного показа, демонстрации и любования отдельными частями тела – губами, ягодицами, грудью, талией, глазами, ногами. Камера в рекламе и клипах скользит по телу, акцентируя внимание на «сексуальных зонах» – губах, талии, ягодицах. Одежда проектируется так, чтобы подчеркивать их: оголенная нога Анджелины Джоли на красной дорожке, грудь Памелы Андерсон, «лисьи глазки» Беллы Хадид. Кино и мода продолжают фрагментировать тело, делая его объектом эстетизации, фетишизации и сексуализации – почти так же, как это делал блазон в XVI веке.

Красота как божий дар

Когда взгляд видит тело как набор прекрасных элементов, становится естественным желание подчеркнуть или улучшить именно их. Однако в XVI веке это вступало в противоречие с представлением о красоте как о божественном даре – совершенстве, не терпящем вмешательства. Считалось, если женщина действительно прекрасна, ей не нужны ни румяна, ни пудра – shine bright like a diamond, но сама. Любая искусственность воспринималась почти как святотатство: зачем переделывать то, что дано природой?

Но, как это часто бывает, теория расходилась с практикой. В реальности женщины XVI века активно работали над собой: пудры, отбеливающие составы, корректировка формы бюста и линии талии – все шло в ход. Особое внимание уделяли лицу, рукам и зоне декольте: ведь именно «на верхнем этаже» тела обитала красота. Для создания стройного силуэта использовали корсеты.

Современная мода на естественность – от макияжа с эффектом его отсутствия до «натуральных» процедур – повторяет тот же парадокс: ты должна выглядеть, будто ничего с собой не делала. Возможно, как сегодня мужчины не замечают, сколько усилий тратят женщины, чтобы выглядеть естественно, так и тогда мужской взгляд не замечал женских манипуляций.

Главное отличие в том, что в эпоху Ренессанса косметика имела нравственный смысл. Теологи различали мотивы ее использования: стремление вызывать похоть – смертный грех; угодить мужу – простительный. А вот если цель макияжа – выйти замуж, то вообще все в порядке: румяна становятся почти духовным средством реализовать женскую природу – стать женой и матерью[41].

Тело – это механизм

В XVII веке взгляд на женское тело отражал дух Нового времени и классицизма: тело начали рассматривать как сложный механизм, подчиненный разуму. Труды Везалия, основоположника анатомии, заложили фундамент для изучения тела как устроенного механизма. Рене Декарт представил тело как машину, подчиненную законам физики и механики. Открытие Уильяма Гарвея о циркуляции крови подтвердило, что тело работает как замкнутая система с движущимися жидкостями, подобно насосу, обеспечивающему жизнедеятельность. Это укрепило взгляд на тело как на набор взаимосвязанных устройств и открыло новую перспективу – теперь красота стала управляемой, измеримой и поддающейся научному анализу правильной конфигурацией частей.

Отсюда вытекает мысль, что женское тело – конструкция, которую разум и дисциплина могут улучшать и гармонизировать. Это привело к культурной революции: корсеты сдавливали талию, формируя силуэт песочных часов – символ женской привлекательности и власти. Сложные, порой тяжелые прически требовали часов, проведенных у парикмахера, и подчеркивали статус и моду. Косметика перестала быть украшением и стала инструментом трансформации: отбеливающие пудры, румяна и маскировка недостатков приближали несовершенную кожу к идеалу красоты. Физические упражнения и лечебные процедуры – от массажа до клизм – превращались в ритуал подстройки тела под строгие стандарты.

Эта фанатичная одержимость формой и пропорциями стала отправной точкой зарождения современной идеи тела как проекта – объекта, который можно активно конструировать и модифицировать.

Корсет: анатомия социального неравенства

В разных культурах страдание тела служило маркером избранности: простолюдины использовали тело для труда, аристократия – для демонстрации утонченности и дисциплины. Чем выше положение, тем строже контроль: китайские женщины бинтовали стопы, создавая «лотосовую ножку», японские аристократки чернили зубы и надевали многослойные кимоно, а французские дамы XVIII века носили тяжелые прически и тугое белье. Соответствие телесным идеалам подтверждало привилегию.

Таким привилегированным элементом одежды стал корсет. Аббат де Шуази, французский ученый и член Французской академии, подчеркивал, что корсет – не просто модный аксессуар, но и средство, улучшающее осанку и поддерживающее тело. Тело начало регулироваться по заданным эстетическим и моральным стандартам с детства. Девочек приучали к корсету с ранних лет, чтобы сформировать «правильную» осанку, узкую талию, высокую грудь и вытянутый корпус. Корсет стал элементом педагогики: мадам де Ментенон, основательница школы в Сен-Сире, настаивала на его обязательном ношении. Он формировал фигуру и охранял нравственность, прикрывая декольте. Эстетика и мораль сливались в один жесткий каркас, который сопровождал женщину до старости – моделируя тело и препятствуя полноте[42].

Корсет также символизировал социальное различие: стройная фигура аристократки противопоставлялась округлости крестьянки. Для знатных женщин тело становилось витриной статуса – управляемой, изящной, даже беспомощной (в хорошем смысле этого слова).

Если кажется, что это пережитки прошлого, то нет – та же логика живет и сегодня. Фитнес, диеты, косметология и операции стали новыми формами телесной дисциплины. Их называют заботой о себе и осознанностью, но суть та же – показать, что ты умеешь себя контролировать и можешь это себе позволить.

Так вместе с корсетом хрупкость, бледность, нервность вошли в моду как признаки высокой натуры. В старших классах я думала: «Неужели когда-нибудь я испытаю такое чувство от любовного письма или картины, что упаду в обморок?» Так и не дождалась – просто мне повезло не носить корсет.

Уже в XIX веке медики заговорили о вреде корсета: он вызывал одышку, обмороки, смещение органов, запоры, деформацию ребер и доставлял много других проблем[43]. Под давлением медицины мода смягчилась: появились блузочно-юбочные комплекты из дышащих тканей – хлопка, льна, шелка. Женская одежда стала удобнее, корсеты постепенно ушли из повседневности. Сегодня они сохраняются разве что в гардеробе фетишистов.

XIX век: двойная мораль

Существует исторически не подтвержденный, но показательный анекдот: в викторианской Англии в приличных домах ножки рояля прикрывали чехлами – настолько эротизированными стали любые намеки на ноги. Это отражает суть гипертрофированной стыдливости эпохи: чем больше скрывалось тело, тем сильнее разгоралась фантазия. Женская ножка, мелькнувшая из-под кринолина, могла вызвать возбуждение – нижняя часть тела превращалась в чувственный, эстетически опасный объект.

Другой анекдот, более историчный, касается Джона Рёскина, английского эстетика и моралиста, который, по слухам, в брачную ночь потерял сознание. Не от восхищения, а от шока при виде лобковых волос своей жены Эффи Грей. Его идеал – античные статуи и ренессансная живопись – формировал представление о теле как об очищенном от биологии, гладком, без растительности. Эта история, независимо от достоверности, иллюстрирует отношение к телу в XIX веке: оно должно быть скрытым, облагороженным, лишенным природности.

Рёскин воплощал викторианскую мораль – систему норм, сложившуюся в Британии в правление королевы Виктории (1837–1901) под влиянием протестантской этики, пуританской строгости и патриархальных идеалов. Эта мораль жила в противоречии между внешней сдержанностью и скрытой эротизацией. Вот как это проявлялось.

Викторианская мораль провозглашала святость брака, женскую чистоту, целомудрие и материнство как высшую миссию. Женщина мыслилась как бесплотный ангел домашнего очага – нежная, добродетельная, но