Елена Лаврентьева - Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия.

Вечерняя кончилась, и началась венчальная служба. Стоя перед налоем, подле будущего супруга и повелителя, полумертвая сирота глотала свои слезы, старалась улыбаться и тихо, но твердым голосом отвечала на вопросы священника; словом, все было в порядке, а несмотря на это, старики покачивали головами. «Эх, неладно! — не к добру!» — шептали меж собою все барские барыни и сенные девушки. И подлинно, было чего испугаться: свеча, которую держала молодая, пылала ясным и чистым огнем; но та, с которою стоял Сокол, горела тускло, дымилась, как погребальный светоч, и без всякой причины три раза сряду гаснула{23}.

Во время венчания нечаянно упали с налоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. — «Tous les mauvais augures»[7], — сказал Пушкин{24}.

Мать мне рассказывала, как ее брат (А. С. Пушкин. — Е. Л.), во время обряда, неприятно был поражен, когда его обручальное кольцо упало неожиданно на ковер, и когда из свидетелей первый устал, как ему поспешили сообщить после церемонии, не шафер невесты, а его шафер, передавший венец следующему по очереди. Александр Сергеевич счел эти два обстоятельства недобрыми предвещаниями и произнес, выходя из церкви: «Тоus les mauvais augures!»{25}

Лихорадка не покинула его (А. С. Грибоедова. — Е. Л.) до свадьбы, даже под венцом она трепала его, так что он даже обронил обручальное кольцо и сказал потом: «С'est de mauvaise augure»[8] {26}.

Таким образом, обе бабки мои были двоюродными сестрами, а дети их находились в троюродном или внучатном родстве. Когда отец мой был помолвлен на моей матери, это родство, в настоящее время легко разрушаемое архиерейскою резолюцией, составляло почти неодолимое препятствие. Митрополит Платон на поданном ему прошении надписал: «не дерзаю разрешить столь непозволительного и незаконного брака». И родная бабушка матери моей, княгиня Варвара Осиповна Долгорукова не хотела благословить внучку, несмотря на все просьбы отца ее. «С ума ты сошел, батюшка! И невеста мне внучка, и жених внук стану я благословлять такую беззаконную свадьбу!» Несмотря на все эти препятствия, брак состоялся; венчание происходило в церкви Тихвинской Богородицы, в Сущеве 5 июля 1807 года. Говорят, будто священник-старик, собиравшийся уже на покой, получил тысячу рублей. И во время венчания не обошлось без скандала: какие-то барыни кричали в церкви, что венчают двоюродных, и друг моего деда, Сумарокова, сенатор Василий Федорович Козлов, должен был унимать их и, наконец, попросту велел выгнать из церкви. Брак, совершившийся при таких обстоятельствах, не обещал особенного счастья, и действительно оно было непродолжительно{27}.

Оттого, что брак заключен в пятницу или понедельник, тринадцатого числа, или в мае месяце, он должен быть несчастлив…

Во время венца невеста должна положить себе в башмаки золотых монет, тогда она будет всегда иметь много денег; она должна стать как можно ближе к жениху, чтобы впоследствии никто не мог стать между ними и разъединить их; невеста должна стараться наступить на ногу жениху, тогда она будет повелительницею в доме{28}.

К сожалению, четыре тысячи рублей, оставшиеся после разных покупок от моего приданого, не были выданы мне на руки, а были положены куда-то в Опекунский совет, и расписка осталась у отца. У меня же наличных оставалось всего семь рублей, один золотой, зашитый на счастье в подвенечное платье, и несколько мелочи{29}.

Полагают, что я должна непременно в этом году выйти замуж, так как когда я вошла в церковь, то меня приняли за новобрачную и певчие грянули хором «Гряди, гряди во храм». Какое суеверие!{30}

В шесть часов оделся и поехал на свадьбу к Пушкиной. Мать, невеста, сестра выли немилосердно, как это водится, но после церемонии все развеселились… (Из письма А. Я. Булгакова его брату. 1820 г.){31}

Мне кто-то сказал, что надо для счастья в замужестве выучить 50-й Псалом «Помилуй мя Боже». Я тотчас после сговора начала учить и к свадьбе уже знала его. Многие, смеясь, скажут, что это мистицизм, а я благодарю Господа и знаю, что это — вера и любовь к Богу{32}.

Перед свадьбой нас провели в комнату, где одевалась невеста, и по русскому обычаю я положила в ее туфельку золотую монету{33}.

Когда убирают под венец невесту, то почетная, счастливая супруга должна ей вдеть серьги; тогда молодая будет счастлива. Исстари водилось, что брат невестин или другой мальчик должен в продолжение девишника укладывать жениховы подарки на дому у жениха, который привозит их невесте; мальчик же должен обуть невесту под венец, повязать ей подвязку и продать жениху косу ее; молодая, в знак покорности, разувает молодого, у которого в сапогах плеть и деньги; ударив жену слегка, он ее награждает{34}.

В залу вошли два шафера: Саша и Сатин, во фраках и белых перчатках. Сатин привез корзинку с венком из померанцевых цветов и букет из живых померанцев и мирта.

Когда я была одета наполовину, в уборную позвали Сашу. В качестве брата, он должен был надеть мне на ногу башмак…

Туалет мой завершился золотым крестиком, повешенным на шею на розовой ленточке, и брильянтовыми сережками, которые должна была вдеть в уши невесте счастливая в замужестве женщина. Серьги мне вдела Катерина Дмитриевна Загоскина{35}.

Посидевши за этим столом с полчаса, графиня Анна Николаевна Пушкина, сестра ее княгиня Меншикова и княгиня Наталья Ивановна Кур<акина>, почетные дамы с стороны моей, и княгиня Щербатова повели по обряду жену мою в спальню и там ее одели в ночное платье, а г-жа Бенкендорф снимала царские бриллианты для возвращения в целости великой княгине. При сем обряде тетки мои не присутствовали, потому что этикет не позволяет вдовам исправлять сих окончательных церемоний[9] {36}.

Но уже все было решено: мы венчаемся с Лизой в Петербурге… Наша свадьба состоялась в дождливый осенний день («дурная погода к счастью», говорили) в Преображенском «всей гвардии» соборе, который с детства был мне мил… В тот же вечер мы уехали в Мюнхен…

Прошло два года (и сколько было пережито), и по возвращении из Мюнхена мы гостили у моего отца, который окружил мою жену самым милым и нежным вниманием, а позже и моя мать ее оценила и полюбила, и все прошлое было забыто навсегда…{37}

Чтобы предупредить порчу свадьбы от недоброго кудесника, который-де не только сделает, что кони не пойдут со двора, но, пожалуй, оборотит и гостей и молодых в волков, все гости и поезжане опоясываются, сверх рубахи, вязаным, а не плетеным, пояском, в котором тьма узелков. Колдун ничего не может сделать, не развязав сперва всех узелков или не сняв с человека такой поясок{38}.

Я деда не помню, но весь околоток знал, что он был колдун…

Ехала дворянская свадьба; дедушку забыли позвать. Подъехала свадьба с поезжанами к околице, лошади на дыбы и не пошли — худая примета; другие, третьи сани, лошади нейдут в ворота околицы; тогда вспомнили о своей ошибке, что не пригласили Дмитрия Дементьевича. К нему — дедушка спит. Просиди, кланялись в ноги, но известно — колдуны скоро не прощали. Наконец дедушка простил, взял лопату и метлу, да неизбежные ковшик воды с углем, лег в воротах, заставил всех читать молитву, а сам стал сражаться с нечистым; разгреб снег, размел метлой, обошел поезд по солнцу, опрыскал водою и провел первые сани — поезд проехал. Как ни звали деда на свадьбу — не поехал.

— Как же, батюшка, наколдовал дедушка?

— Если, братец ты мой, пересыпать дорогу порошком толченой печени медведя, то лошадь через дорогу не пойдет{39}.

Должно ли опасаться новобрачным заговоров?

Во всех странах есть злые и неблагонамеренные люди, которые доставляют себе жестокое удовольствие мучить новобрачных и возмущать блаженство их домашней жизни. Везде есть любовники, которые, у самого входа в храм любви, чувствуют себя неспособными предаться ея таинствам. Наконец, где нет столь легковерных людей, твердо убежденных, что с помощию некоторых магических приготовлений можно потушить пламя любви и переломить ея стрелы у дверей самого храма крылатого мальчика?