Георгий Иванов - Письма Г.В. Иванова и И. В. Одоевцевой В.Ф. Маркову (1955-1958)

Державин, по моему, и есть «самый великий русский поэт», потенциально мировой гений. Развалился и местами погиб безвозвратно, потому что писал на неустановившемся языке.

P. S.

Есть ли у Вас возможность в какой-нибудь библиотеке просмотреть №№ за февраль-март «красной газеты?» А так же были ли в это время в Петербурге и читали ли там «происшествия». Ответьте.

Мне прислала мадам Е. Грот[111] 20 долларов. Та ли эта дама, о которой говорите или другая? Если другая, пусть пришлет мне, сколько может, Ледерпляску [sic]. Это единственное лекарство, которое на меня действует.

[дальше на полях: ] Обнимаю Вас дорогой

Ваш Г. Иванов

[заметка на полях стр. 3]: Как Вам показались стихи П. П. Волконского? Вот достанете (у меня нет) кн. Волконской «Горе побежденным» и прочтите. Поучительно.

Письмо № 19

6 октября 1957

Дорогой Владимир Феодорович,

Ну все сроки прошли, а от Вас ни гу-гу. С другой стороны, как не понять «заботы солидного человека»: перемена университетского поста[112], продажа имущества и т. д. Я уж, в своей богадельне, и забыл о такой «настоящей» жизни, под треск клаксона проносящейся мимо скромного пешехода. (Ильф и Петров.) Нам бы здесь пошамать чего-нибудь посъедобней, чтобы забыть на время режим свирепой экономии, которому мы из месяца в месяц все больше подлежим. Погано. В 1916 году в Петербурге было вольготней: были портьеры, какие-то статуэтки и табакерки, были комплекте «Старых Годов» и «лишние» костюмы и пальто плюс черный рынок. Во время немецкой оккупации — были наличные золотые доллары и тоже черный рынок. Здесь же остается только просто облизываться на сумасшедшую роскошь окружающего. Это противно.

Хорошо. Хотя Вы и не писали мне вечность и вроде как на меня плюнули у меня впечатление как будто я только что получил от Вас письмо. Дело в том, что Иваск, наконец, собрался дослать мне VI книжку Опытов и я впервые прочел Ваши «Заметки на полях». Я слышал от Адамовича, что Вы меня как то упомянули (по его выражению) и все. Если бы это не было так бы давно, написал Вам и очень нежную благодарность, за столь лестно-умно-значительное упоминание и кроме этого сделал бы Вам искренний и заслуженный «комплимент» за остальное. Обмолвка о Чернышевском «роскошь» сама по себе — не даром она так, искренно возмутила всех Вишняков эмиграции и заодно и того же Адамовича. Отлично сказано о Цветаевой — Адамовиче и в самую бровь-глаз о его не страстности и не запальчивости: читай бесцветности. Это и злит. И хорошо, что злит. Вы бы еще как-нибудь нажали на эту педаль — была бы литературная польза.

Пишу кое-как, а м. б. потом (все откладываю на «потом», а будет ли это «потом» вообще?) скажу обо всем этом более пространно и ясно. Рука не желает управлять карандашом и мозги рукой. Все повторяю о себе

Пришел последний час упадкаот органических причинПрости пробирная палаткагде я взыскал высокий чин[113].

И чина-то настоящего так и взыскал, да и окружавшее (эмиграция, парижская школа и т. п.) действительно были не выше пробирной палатки. Чушь пишу. Скройте при случае от М-me Грот, что я Вам пишу. Я такой негодяй, что по сию пору так и не собрался написать то самое, что меценатка естественно ожидает получить в ответ и чего и обыкновенная вежливость требует. Но ей Богу не в силах. За меня конечно писала Ирина Владимировна. Но не могу собраться, не знаю, что писать, какие слова употреблять, голова заранее начинает трещать. Словом, Вы, должно быть поймете и не осудите, но понятно, что она должна недоумевать и осуждать. Вы лучше шепните ей, что, мол, Георгий Иванов как будто дохнет и пр. Что, кстати, и не далеко от истины. Тоже вспомнил, написав последнюю фразу, хочу очень серьезно попросить Вас согласиться быть на всякий возможный случай моим литературным душеприказчиком. Ответьте на эту просьбу серьезно. Я хочу думать, когда не спится, что «мое все» окажется, ежели (и когда) сдохну в «верных руках». Полагаю, что такие именно руки послала мне на старости лет судьба в Вашем лице. Будьте другом, ответьте не жеманясь. Это очень серьезно.

Ну, м. б. Вас по получении этого письма, Вас возьмет совесть за долгое молчание и Вы мне черкнете. И. В. на прогулке, но само собой шлет Вам самый сердечный привет.

Ваш всегда Г. И.

Письмо № 20

[без даты]

Beau-Sejour

Hyeres (Var.)

Мой дорогой Владимир Феодорович,

Я нахожусь в полной прострации. Очевидно «пришел последний час упадка от органических причин» («Завещание Кузьмы Пруткова»). Поэтому неспособен написать Вам в ответ чего-нибудь путного. И еще обязательства. Мой бывший патрон Сергей Маковский[114] прислал мне на суд толстое сочинение[115] о Гумилев. [заметка на полях: ] Не распространяйте этого отзыва, а то выйдет сплетня. Сплошное вранье и баснословный вздор. Надо срочно все отметить. Ваши дураки из «Граней» выписали его, т. е. Маковского в Мюнхен на казенный счет, читать сей доклад. Вот меня никто не выписывает, хотя я знаю о Гумилеве много больше и не такой дурак. Моя мечта — трудно осуществимая — попасть в Тулон, все-таки город, а не пальмовая дыра, как Hyeres и за 550 франков на ночь можно пообедать в прекрасном амбиансе и вкусно. Неприятное чувство, как в 1919 году в Петербурге — вечно хочется есть. Притом, никогда ни гурманом, ни обжорой не был, скорее презирал еду. Одним словом бытие определяет сознание, прав Бэкон (или Маркс). Вы спрашиваете, пишу ли я стишки и где и когда они будут. Одно (ничего себе) в «Опытах», где Ваша статья обо мне. Пять штук лежат в «Нов. Журнале», чтобы составить дневник, но мало и поэтому отложил до декабря — авось сочинится что-нибудь в уважаемом Вами «волшебном жанре», а то все в «пониженном качестве» сплошной «Бобок». Кстати, я хочу (хочется) написать для души статейки Бобок, оттолкнувшись в применении к эмиграции — и самому себе — от мерзкого рассказика гениального Феодора Михайловича[116]. Интересно Ваше мнение, т. е. есть ли в этом самом, т. е. Достоевского Бобке элемент гениальности или просто напросто мерзость, совпадая в этом мнении (я совпадаю) с огромной орясиной на сей счет т. е. с Буниным. Вот написал тоже для тех же «Опытов» страничку привета Ремизову[117] с целью и расчетом, «где всем лордам, по мордам». Интересуюсь, как Вы, мой дорогой, это ощутите — т. е. получилось ли. Ремизова, между прочим, я непритворно люблю и всегда любил. Это, в каком-то смысле, с молодости был мой «Хлебников» — что-то чем и за что, стоит бить морду всяческим академиям. Ну хорошо. Вот просьба исполните, если можете. В «Новом Русском Слове» объявляется «распродажа за полцены», цена каждой книги 1 доллар (Список № 10) № 25 1950 г. книга Нов. Журнала. Там вместе с Вашей поэмой, как Вы знаете 20 моих стихотворений. Мне они очень нужны: «Новый Журнал» как будто собирается издать том моих стихов (год, спустя после предложения сделать это). Если Вам не нужна Ваша поэма, то выдерете и ее и пришлите мне то и это par avion. Если, конечно, можете это сделать. Вашу поэму Вы знаете я очень ценю и люблю. У меня есть, конечно, Ваша на машинке: но напечатанную по человечески приятно читать. Очень сочувствую [дальше на полях:-] насчет щенка: сызмальства обожаю собак и такая же история со щенком (борзым) была у нас в Париже — много горя. Что поделаешь?

Ваш Георгий Иванов

[заметка на полях стр. 2.] Стихи моего милого П. П. Волконского Вы куда то заспели (поищите) в Вашем письме написано: возвращаю, но вырезки не было.

Письмо № 21

14 сентября [= декабря 1957]

Дорогой друг Владимир Феодорович,

И. В. писала Вам, что я сейчас неписьмоспособен, особенно на связное письмо. Поэтому принимайте следуемую за сим белиберду из глухой провинциальной дыры как нежный приветь и очень большую благодарность за Вашу статью. О ней касаться остерегаюсь напишу не то и не так; «бледны все имена и стары все названья, любовь же каждый раз нова могу ли передать твое очарованье когда так немощны слова»[118]. Перехожу, следовательно, «на что придет в голову» и «по другому поводу». Все-таки «чтение — пища для ума» — словцо Аркадия Аверченка[119] по поводу врангелевских виселиц в Ялте — «поглядел — одна похожа на Т, другая на П — все-таки чтение». К слову из той же «висельной области» стишок, который Вы полуобругали, полупохвалили с существенной опечаткой надо под песочком Голодая[120] известного Вам петербургского острова. Но соль в том, что в наше время в 1919–1920 году под этим «песочком» зарывали «расстрелянное офицерье», есть и другой оттенок, заметный [неразб.] м.б. одному мне: 10 братских могил, когда мы еще не понимали, «что будет с нами, что нас ждет», а Вы ходили пешком под стол (или еще не родились даже). Был грандиозный проект застроить этот Голодай в виде нового Петербурга, архи-блистательно. Перед самой войной и деньги были миллион некоего Гублина [?] и всевозможные проекты Фомина, Белогруда и др. Вам это впрочем м. б. известно могли видеть чудные рисунки в «Аполлоне». Тогда, извините, торгую старьем. Да я вот замечаю, что все беру в кавычки и м. б. это Вас раздражает — тоже кузминско-петербургская манерка — не могу отучиться.