Николай Капченко - Политическая биография Сталина. Том 2

Переворот, совершенный Чан Кайши в апреле 1927 года, расставил все точки в незавершившейся еще национальной революции. Коммунисты начали подвергаться жестоким репрессиям и о каком-либо едином национальном фронте уже смешно было даже заикаться, а не то, чтобы всерьез вести речь. Изгнание коммунистов из гоминьдана, распад единого фронта, начало вооруженной борьбы между гоминьданом и компартией Китая, утверждение гоминьдановской государственности как власти правонационалистической коалиции, стремящейся к решению национально-освободительных задач путем реформ, выгодных буржуазии (в том числе компрадорской), знаменовали завершение национальной революции 1925–1927 гг. как одного из важнейших этапов национально-освободительной революции в Китае.

Казалось бы, ситуация прояснилась до прозрачности и стала совершенно определенной, не терпящей каких-либо половинчатых оценок. Было очевидно, что в тактических вопросах — продолжение сотрудничества коммунистов и гоминьдана, выдвижение всякого рода лозунгов, явно не отвечавших реальной обстановке и многое другое — политика Сталина в китайском вопросе потерпела провал. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы прямо и открыто признал свою неправоту в важных вопросах китайской революции. Он продолжал еще некоторое время отстаивать некоторые положения своей прежней тактической линии. Так, его реакцией на принципиально новый разворот событий в Китае явилось выдвижение следующей установки: «Переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминьдановцев с империализмом против китайской революции…. Но из этого следует, что политика сохранения единства гоминьдана, политика изоляции правых внутри гоминьдана и использования их для целей революции уже не отвечает новым задачам революции. Эта политика должна быть заменена политикой решительного изгнания правых из гоминьдана, политикой решительной борьбы с правыми, вплоть до полной их политической ликвидации, политикой сосредоточения всей власти в стране в руках революционного гоминьдана, гоминьдана без правых его элементов, гоминьдана, как блока между левыми гоминьдановцами и коммунистами»[313].

Читатель даже из этого довольно схематичного и несколько сумбурного обзора событий национально-освободительной революции в Китае, очевидно, сделает правомерный вывод о том, что Сталин в ряде серьезных вопросов допустил крупные политические промахи. Это было действительно так. И это несмотря на то, что он, может быть, глубже других тогдашних руководящих деятелей партии понимал необходимость безусловного учета реальных особенностей положения в Китае. На этот счет можно было бы привести немало высказываний генсека, но я приведу лишь одно, в обобщенном виде выражающее его точку зрения.

«Несмотря на идейный рост нашей партии, у нас в партии существует еще, к сожалению, известный сорт «руководителей», которые искренне верят, что можно руководить революцией в Китае, так сказать, по телеграфу, на основе известных, всеми признанных общих положений Коминтерна, не считаясь с национальными особенностями китайской экономики, китайского политического строя, китайской культуры, китайских нравов, традиций. Эти «руководители» тем, собственно, и отличаются от настоящих руководителей, что у них всегда имеются в кармане две-три готовые формулы, «пригодные» для всех стран и «обязательные» при всяких условиях. Для них не существует вопроса об учёте национально-особенного и национально-специфического в каждой стране. Для них не существует вопроса об увязке общих положений Коминтерна с национальными особенностями революционного движения в каждой стране, о приспособлении общих положений Коминтерна к национально-государственным особенностям отдельных стран»[314].

Как видим, генсек выдвигал учет национальных особенностей страны на первый план в числе условий, необходимых при выработке общего курса. И тем не менее на практике это удавалось делать отнюдь не всегда. Сам Сталин нередко попадал в положение тех руководителей, которых он же сам критиковал и высмеивал.

Однако констатировать это и поставить здесь точку или многоточие было бы неверно. Может сложиться впечатление, что правы были оппозиционеры во главе с Троцким, критиковавшие китайскую политику Сталина как предательскую, льющую воду на мельницу международного империализма. В своих мемуарах он писал: «Руководство эпигонов в Китае означало попрание всех традиций большевизма. Китайская коммунистическая партия была, против ее воли, введена в состав буржуазной партии гоминьдан и подчинена ее военной дисциплине. Создание Советов было запрещено. Коммунистам рекомендовалось сдерживать аграрную революцию и не вооружать рабочих без разрешения буржуазии. Задолго до того, как Чан Кайши разгромил шанхайских рабочих и сосредоточил власть в руках военной клики, мы предупреждали о неизбежности этого исхода. С 1925 г. я требовал выхода коммунистов из гоминьдана. Политика Сталина — Бухарина не только подготовляла и облегчала разгром революции, но, при помощи репрессий государственного аппарата, страховала контрреволюционную работу Чан Кайши от нашей критики. В апреле 1927 года Сталин на партийном собрании в Колонном зале все еще защищал политику коалиции с Чан Кайши, призывая доверять ему. Через пять-шесть дней после того Чан Кайши утопил шанхайских рабочих и коммунистическую партию в крови»[315].

Сталин, хотя и не мог не видеть некоторых своих просчетов, тем не менее решительно и категорически отвергал платформу Троцкого и его сторонников в китайском вопросе. Он подчеркивал, что основная ошибка оппозиции состоит в непонимании характера революции в Китае, в непонимании того, какой этап проходит ныне эта революция, в непонимании нынешней международной обстановки в целом и тогдашнего международного положения Китая в особенности.

Сталин подчеркивал, что в настоящее время (весна 1927 г.) дать лозунг создания советов в Китае и борьбы протии гоминьдана — «это значит, наконец, не понимать того, какой этап проходит революция в Китае в данный момент. Это значит дать врагам китайского народа новое оружие в руки для борьбы с революцией, для создания новых легенд о том, что в Китае происходит не национальная революция, а искусственное пересаживание «московской советизации»[316]. Аргументация Сталина не просто выдерживает критику, но и вполне убедительна. Она основывалась на понимании глубоких национальных интересов Советской страны, а не на попытках искусственно советизировать процесс китайской революции, к чему фактически и сводилась точка зрения Троцкого и его соратников по оппозиции.

Специальный вопрос касается отношения Сталина к руководству компартии Китая. Рассмотрение всех главных составляющих этого отношения выходит за круг задач моей работы. Думаю, что достаточно выделить лишь самое существенное, а именно — резко критическую оценку генсеком деятельности как самой китайской компартии, так и в особенности ее руководства. Причем свою разносную критику генсек не высказывал публично, очевидно, опасаясь получить в ответ упреки в грубом вмешательстве в дела другой, пусть и родственной, но тем не менее формально самостоятельной партии. В письме Молотову и Бухарину в июле 1927 года Сталин выдвинул ряд серьезных обвинений в адрес компартии (в письме она сокращенно именуется ККП — китайская коммунистическая партия — Н.К.). В частности, он указывал:

«…Нынешний ЦК (его верхушка) выковался в период общенациональной революции, он получил свое крещение в этот именно период, и он оказался совершенно неприспособленным к новой, аграрной фазе революции. ЦК ККП не понимает смысла новой фазы революции. В ЦК нет ни одной марксистской головы, способной понять подоплеку (социальную подоплеку) происходящих событий. ЦК ККП не сумел использовать богатый период блока с ГМД для того, чтобы повести бешеную работу по открытой организации революции, пролетариата, крестьянства, революционных воинских частей, по революционизированию армии, по противопоставлению солдат генералам. Целый год сидел ЦК ККП на шее у ГМД, пользовался свободой работы, свободой организации и ничего не сделал для того, чтобы превратить конгломерат элементов (правда, довольно боевых), неправильно называемых партией, в действительную партию…

Вот почему я боялся пустить раньше времени такую партию в свободное плавание по «океан-морю» (разобьется, не успев окрепнуть…)

Вот почему вопрос о партии считаю я теперь основным вопросом кит[айской] революции.