Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Карло Греппи

неприязнь проявлялась не только на бытовом уровне. Действие вышедшего в начале XX века ксенофобского романа «Вторжение» (L’Invasion) плодовитого ультранационалиста Луи Бертрана[199] разворачивается в Марселе, всего лишь в 200 километрах от коммуны Амбрён. Автор выражает презрение к итальянским иммигрантам, однако признает, что провансальцы «наполовину понимают»[200] пьемонтцев, потому что иммиграция началась далеко не сегодня.

Каждый год как минимум 1% пьемонтцев[201] покидал регион. Между 1916 и 1926 годами, только по официальным данным, эмигрировали 402 079 пьемонтцев и валдостанцев — они присоединились к более чем 1,5 миллиона человек, отправившихся из тех же регионов во Францию за последние 40 лет[202]. Многие из них стремились на юг; в течение десяти лет после окончания Первой мировой войны в некоторых регионах количество иммигрантов выросло в 40 раз. В 1928 году об этом с тревогой писал еженедельник Le Matin. Лоренцо уже исполнилось 23, и он только что демобилизовался[203], [204].

В 1920-е и 1930-е годы нелегальная иммиграция во Францию стала массовой. Итальянский фашистский режим, стремясь ей воспрепятствовать, поощрял лишь сезонную эмиграцию[205]: принятые законы[206] сумели частично замедлить поток тайно пересекающих границу, но в целом достигли лишь противоположного эффекта.

Начиная со второй половины 1920-х годов многие сезонные мигранты решали осесть во Франции. Несмотря на неизбежное напряжение, вызванное значительным притоком чужаков, отмечала Рената Аллио, «итальянцам удалось быстро ассимилироваться, и сегодня внуки пьемонтских иммигрантов полностью интегрированы и неотличимы от местного населения. Часто они всё еще живут в домах, построенных дедами. Проезжая по холмистым окраинам Ниццы, Канн, Валлориса или по равнине Грасс, можно заметить, что на звонках частных домов чаще всего написаны фамилии пьемонтцев, в основном из Кунео»[207].

И наступила ночь

[208]

1

Лоренцо-Такка, конечно же, был не единственным, кто проводил «там» больше времени, чем «здесь». Многие тогда покидали дом на зиму, чтобы вернуться с весной. Но среди них было немало и тех, кто, однажды отправившись во Францию, оставался там навсегда. И они были уже, наверное, больше французы, чем итальянцы.

В середине 1940-х во Франции работало 437 тысяч итальянцев; из них 120 тысяч — на стройках (в основном каменщиками и чернорабочими). Если посчитать еще и их семьи, и тех, кто натурализовался — а в начале 1940-х, как утверждал посол Раффаэле Гуарилья[209], их было не менее 150 тысяч, — общее число итальянцев во Франции в то время близилось к миллиону[210]. Сложно предположить, чтобы все эти люди — по большей части выходцы из простого народа — были фашистами.

Во-первых, потому, что, как я уже упоминал, чаще меняли местожительство именно те, кто не пылал любовью к режиму. Один итальянский капеллан, служивший сначала в Верхней Силезии, а затем в Австрии, так говорил историку Бермани: «Уезжали те, кто по разным, в том числе и политическим, причинам не могли найти работу в Италии»[211].

Во-вторых, итальянцы во Франции широко участвовали в антифашистском движении: Бермани пришел к выводу, что «почти все итальянцы во Франции [находились] в критической или враждебной позиции по отношению к фашизму». И это с учетом того, что объединились из них лишь единицы[212]. Выехавшие по политическим причинам были по большей части представителями рабочего класса[213].

В 1940 году итальянцы и итало-французы вне зависимости от своей политической позиции официально стали врагами для французов: Италия перешла Западные Альпы и вторглась во Францию — le coup de poignard dans le dos, вонзила нож в спину[214]. Вот как рассказывает об этом Вермичелли, итальянский эмигрант, живший в то время во Франции:

Пришла война, Франция вступила в войну с Германией, ты — рабочий родом из нейтральной страны и продолжаешь свое дело. Я работал в фирме Licorne[215], производившей внедорожники для французской армии. Но как только по радио передали, что Италия объявила войну Франции, мастер подозвал меня и велел идти к начальству. Мне выдали мою скромную оплату и отправили домой. Точно так же поступили и с другими итальянцами, потому что нельзя допустить, чтобы на военном заводе были задействованы граждане враждебного государства.

Вернувшись домой, я связался со знакомыми антифашистами и получил директиву: «Всем записываться в армию». Мы прекрасно знали, что никто нас туда не возьмет, но в то же время понимали, что в любой момент какой-нибудь идиот-префект мог отправить нас в концлагерь. Так и вышло: сразу же после объявления войны французы сослали в лагеря несколько десятков тысяч итальянцев[216].

Для бедолаг вроде Лоренцо начиналась вторая по счету мировая война. По мнению отправлявших их на смерть во Францию, а потом и в Грецию, Югославию и Советский Союз, им предстояло там прославить Италию. Сотням итальянцев из Фоссано пришлось воевать за дуче[217]: имена многих из них можно сегодня прочесть на памятнике погибшим рядом с бастионом дель-Саличе[218], частью городской стены XVI века[219].

Найти следы Лоренцо среди этих судеб — все равно что отыскать иголку даже не в стоге, а в дюжине стогов сена. В 1940 году каменщик находился в какой-то неопределимой точке воображаемого треугольника Ницца — Тулон — Амбрён с периметром более 400 километров. (В интервью, опубликованном уже после смерти, Леви назвал еще Лион и Тулузу и оговорился, что точно не помнит, какой именно город упоминал Лоренцо[220].)

Но он точно был среди этих тысяч — не менее 8500[221], — как удалось установить Леви и Энджер. Именно столько человек оказалось за решеткой[222] после того, как Италия ударила Францию метафорическим кинжалом. Когда вламываются чужаки, обычно под подозрение попадают все имеющие хоть малейшее отношение к вражеской стране.

Пока итальянцы переживали один из самых унизительных периодов в своей военной истории[223], Лоренцо мог хоть немного перевести дух. В клетке люди с натруженными руками и ногами почти всегда выживают — по крайней мере, так он считал до «Суисса». В тюрьме ведь кормят — не то что на воле! Однако Лоренцо пробыл в заключении всего несколько дней[224], [225]. Нацисты сокрушили Францию. Париж был сдан 14 июня 1940 года. Лоренцо и множество его товарищей оказались на свободе — экономике «Оси»[226] требовалась рабочая сила[227].

В начале июля Лоренцо отметился в бюро по трудоустройству в Фоссано, чтобы получать пособие по безработице[228]. Во Франции в это время найти работу было уже намного сложнее.

Местность, где все знали друг друга и благополучно соседствовали, оказалась неожиданно осквернена ненавистью — итальянцы приобрели статус врага даже в глазах обычных французов. Граница застыла, буквально превратившись во фронт[229].