Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Бумага лежит, и перо готово. Открыта чернильница… «Голубчики, милые мои все…» Но они – не «все»!.. И перо не касается бумаги, не оставляет черного следа… Все дела вдруг становятся неотложными – торопят, обступают со всех сторон:

– Слушай! Я – необходимо!.. А я – еще важнее!.. Ну – нет! Меня надо в первую голову! – молчаливо кричат они и требуют, чтобы всё внимание было им отдано – безраздельно. – Тебе совсем некогда писать письмо. И ты, собственно говоря, не знаешь, что написать в письме. Тебе нужно сейчас написать меня, а то я уйду безвозвратно. Ну, живей-живей! Перо готово. Скорей подбирай неуклюжие рифмы!..

– Там тоже свет и тепло ушли безвозвратно, там – важнее, – возражаю я. И слушаюсь все-таки, чтобы не писать письма. И рука выводит неровные строки:

Ах, зачем я больная! – Не смейтесь! – Тоскливо…Я игрушек и сказок хочу!В этот мир, где всё пестро-раскрашено, криво…Неподвижно… а движется… Чу!..

И т. д.

А там – надо урок учить английский… Ах, да мало ли еще чего?!. И – письмо до сих пор не написано. Я не могу…

Что-то нелепое и тяжелое налегло… Пришел бы кто-нибудь! Так хорошо бы и спокойно посидеть! Поговорить о чем-нибудь – тепло, серьезно. Только – не об окружающем, не о политических моментах и вопросах…

Пойти, что ли, куда? Я не могу больше без людей!..

Концерт. Но в Церкви?!. Рояль – на месте Жертвенника, рояль – на месте Престола…406 Там, где когда-то высокая красота чудесных слов возвышала душу, где когда-то (так недавно еще!) звучало: «Слава Тебе, показавшему нам Свет! Слава в вышних Богу!..»407 Совершалось Таинство. Хоть на мгновенье становился (человек) детски чистым. Простота и торжественность таились вокруг…

Музыка – тоже служение Богу. И композиции – тоже Таинство. Но пойти – и услышать там, на этом месте у рояля: «Я жду тебя!.. В восторге сладострастья…»?!.408

И – подползает тоска. Обратно отдаются билеты…

Но могу ли я снова остаться одна с этой фразой: «Нина, мамочка у нас умерла…»?!. Сил нет!.. А тут еще – эта глупая трещотка Борис!.. И – нудные мелочи обыденной жизни…

Иду к Лиде (Лазаренко-Гангесовой). Пусть – хоть заражусь «испанкой»!..409 «Испанки» уже нет. Есть – сухой плеврит. У Лиды – какая-то маленькая пожилая дама: гостья, странно напомнившая ростом и лицом (хотя сходства очень мало, особенно – в лице) – мою «старушку-генеральшу», а голосом – Ольгу Ильиничну Шкляеву. Гостья – и далекий взгляд. Странно помолодевшее лицо. Странно, что я говорю об этом: Лида же такая молоденькая! Но – это уж так. Только – объяснить трудно…

Ну – конечно: обо мне «сегодня думали», меня «ждали», меня «видели во сне»… Сегодня – «особенно тяжело»… Ведь – «все кульминационные точки всегда связаны со мной»…

Мы говорим с «Полинькой», с гостьей. Мы «смотрим» какую-то книжонку – с картинками… Нам тяжело. Каждой – от своего… Горя?.. Нет, это что-то хуже…

– Надо на всё смотреть в исторической перспективе: всё – пустяки в сравнении с вечностью…

– Я часто говорю себе так. Только…

– Да: только… Вот и убеждаешь себя, что всё это – буря в стакане воды…

Это были удивительные минуты, когда казалось, что там, в неведомой стороне, за словами – сердце понимает и говорит с другим…

Вчера (28/15 октября) была на телеграфе. Как я далеко ушла уже от жизни этих дежурств, от тех, кто там живет! Там все – уже не только чужие, а даже незнакомые. И место за (пишущей) машинкой – не мое место… Не надо возвращаться туда! Это был необходимый этап – в моей материальной и душевной жизни. Но он пройден… Только – жаль его, Ло… Но может быть, и он почувствует при встрече как-нибудь, что я от него уже далека, что то (время) осталось в прошлом. И потому – прекрасно…

Только что пробежала кое-какие записи о «той» жизни в этой тетради. Какие они наивные! И ведь жила тогда именно такими чувствами и словами такими думала. А теперь – каким ребячеством кажется!..

Как много потерь!.. Но почти с каждой связано какое-нибудь приобретение. Часто – очень ценное. Только вот последняя, петроградская, имеет следствием разрушение…

Алексей Николаевич (Юдин) – на девятый день смерти Екатерины Александровны (Юдиной) – умер в больнице от холеры. Сейчас я узнала… Сейчас… Холодно… Всё дрожит внутри…

Какая бессмыслица!..

Сегодня так много перебывало кого. Первый – Валерий Павлович Оботуров. Это… это… Ну, я не знаю: предположим, что это – жених «Зинки-Зелья». И он два месяца сидел в тюрьме. Худ, как только может быть худ человек. Это – скелет, обтянутый кожей. И в глазах его – ужас. Я раньше никогда не понимала, что ужас может жить в глазах дольше мгновенья.

Он (Оботуров) писал нам два раза, а мы ничего не получали. И столько там (в тюрьме) было таких, кто ничего не получал – кроме казенного полуфунта хлеба!..

Так тяжело… Если бы знать, к кому никто не ходит! Их почти всех выпустили – третьего дня (23 октября?). И Федора Васильевича Маякова, и «Василька» – Василия Яковлевича Васильева410. Муся прибегала тогда же – задыхается, торопится, слова глотает:

– …Я сначала не понимала: вижу – и не узнаю… Я весь шоколад до папы оставила. Вот, знаете?.. Получила – у Миронич всё оставила и говорю: «Это уж – до папы, не буду кушать». И вот – сегодня!.. Уж как я рада!..

Ах, слава Богу! Вот уж у кого – праздник! А то – так грустно что-то!..

Путь мой – бездорожье по увалам жизни…Мука колебаний… Длинный день туманныйТягостных метаний… Безрассветный день…

Лида (Лазаренко-Гангесова) была – заходила на минутку. Спросить: можно ли мои плакаты отвезти в Москву – для отпечатания в огромном количестве… А мне – всё равно. Ведь это – Билибина411 рисунки. А я делала всё для Лиды – и ни для кого больше…

Я на днях получила опять открытку – от Сони (Юдиной). И я не умею теперь им писать… Может быть, это – странно. Но кажется, что дико писать о каких-то своих смутных мечтаниях и почти беспричинной тоске (ведь нельзя же считать уважительной причиной беспомощную непроясненность желаний, мýку от того, что тянет во все стороны одинаково, и не знаешь: куда идти? «Средь мира дольнего для сердца вольного…» Вот и беда-то в том, что сердце не «вольное» оказывается, а… а в положении Буриданова осла…), в то время как там – реальное горе, осязаемая тоска…

А что же написать можно? Что же нужно написать? Что сказать, чтобы тепло стало – от почтовых листков?..

А во сне я вижу их (Юдиных) почти каждую ночь. На сегодня – тоже видела. У них была. Елешка сидит в плетеном кресле Екатерины Александровны – стриженая детка с грустным голоском.

– Ниночка! – говорит.

И я обнимаю ее круглую головку, прижимаю к груди, и мы плачем – обе… Сонюша – тут же, рядом. А Миша лежит на кровати. Его глаза смотрят печально.

– Голубчик, хотите – я вас тоже поглажу?

– Да, надо, – говорит…

И о чем-то я хлопочу… Выхожу – большая равнина, белое снежное поле… Хорошо!..

А потом – цветущий сад, и Вера Феодоровна, какой-то седой аристократ-господин, и румяная – в меховой шапочке – девушка…

А проснешься: монотонные дни – без содержания, без ярких бликов… И всё – старая непроясненность… Пожалуй – хуже еще! И всколыхнула всю тоску сильнее Зинаида Семеновна (Дмитриева) – вчера:

– Вы в Петрограде занимались музыкой?

– Нет.

– Так что – напрасно начинали… А почему вы начинали?

– Видите… Мне всегда хотелось этого…

И сейчас же она (Дмитриева) обращается к тете Клавдиньке:

– А теперь метнулась английским заниматься… Вот видите – как люди изменяют музыке?..

Какая мýка-тревога охватила!.. А накануне рисовала – рука совершенно отвыкла водить карандашом, и опять – тоска неудовлетворенности… Ничего – не мочь! Ничего – сильно, действенно, особенно – не хотеть!.. Почему ничто одно не зовет меня к себе? Почему тянет всё? И музыка, и литература, и живопись… И нет особенного – хоть маленького – но таланта! Одного – определенного, ясного. А то: и сцена даже обаятельно действовала – с самых ранних лет детства…

Господи, хоть бы что-нибудь – одно! А то – такая бесцветность!.. И – полное бессилие. И – ничем заняться не могу. Ничем…

А Лида (Лазаренко-Гангесова) во сне видела, что я рисовала.

– Да, – говорю. – Вот видишь, как я всё чувствую?.. А ты не чувствуешь, что я тебя жду…

– А тебе Алексей Яковлевич (Горин) кланяется…

– Как, откуда?

– Он приезжал. И опять уехал. Как приедет, я (к) тебе его пошлю…

Вот – придумала! А он – такой забавный, Алексей (Горин)! Перед отъездом я видела его два раза: когда у нас с Лидой был такой мучительный день, и я отказалась от билета в гимназию – на концерт, от Лазаренко мы пошли вместе. И он так меня звал на концерт, удивлялся, что я всё сижу дома, собирался учить ходить под руку… На другой день опять были у них (Лазаренко): пили чай, сухарем меня угощал, смеялись, он читал «Викторию» Гамсуна412 – под «Лунную сонату», под Лидин аккомпанемент… Потом пошел меня провожать – по собственному желанию (впрочем, он часто выражал желание проводить меня от Лиды, а иногда они ходили с Володей) и спрашивал, почему я «давно так часто» у Лиды не бывала?.. Упрашивал английскую книжку – оставить ему «добрую-добрую память», очень долго не выражал желания уйти, хотя уже десять (часов вечера) било, усиленно жал руку… Словом, вел себя совсем как подобает отъезжающему…