Игорь Князький - Тиберий: третий Цезарь, второй Август…

Это уточнение, впрочем, не заставляет усомниться в наличии самого письма Апикаты Тиберию с обвинениями в адрес Сеяна и Ливии Ливиллы. Она могла его написать действительно сразу после гибели старшего сына. Дожидаться решения судьбы младших детей ей уже не имело смысла. Потому не стоит подвергать сомнению главное в сообщении Диона Кассия: именно Апиката, имевшая все основания ненавидеть Ливию Ливиллу и не простившая Сеяну измены, видя гибель старшего из детей и не имея надежды на лучшую судьбу младших, зная свою обреченность, решилась на письмо — возмездие перед тем, как покончить с собой. Эвдем и Лигд дали под пыткой признательные показания. Насколько они достоверны — определить, понятное дело, невозможно. Потому нельзя исключать, что Друз и на самом деле мог умереть от болезни, причиной которой стала его невоздержанность в употреблении вина. Такое случается и с нестарыми людьми.

Стоит, однако, напомнить, что Публий Корнелий Тацит пишет о своих источниках: «В рассказе о смерти Друза я привел только то, о чем упоминает большинство источников и притом наиболее заслуживающих доверия».{513} Тут же он решительно опровергает слухи о причастности самого Тиберия к смерти сына.{514}

В любом случае важно следующее: смерть Друза была не просто выгодна, но спасительна для Сеяна.

Для Тиберия же смерть единственного сына была сокрушительным ударом. Сама по себе эта утрата для человека невыносима, а здесь еще и потеря, рушащая все династические планы. Двое малолетних близнецов, коим еще и четырех лет не исполнилось, наследниками принцепса стать не могли по определению. Вновь на первый план выходила семья Германика. Тем более, что уже оба старших сына Агриппины стали совершеннолетними. Как раз в начале года Друз, сын Германика облекся в мужскую тогу, достигнув восемнадцати лет, за три года до этого то же совершил Нерон, старший из сыновей Германика и Агриппины. В честь совершеннолетия Друза Тиберий выступил с речью, в которой восхвалил своего сына за отеческую заботу о племянниках. Действительно, сын Тиберия, очень любивший Германика, был благожелателен и к его сыновьям. Редкий пример согласия «там, где обитает могущество».{515}

Но, когда сына принцепса не стало, отношения в большом семействе Юлиев-Клавдиев немедленно изменились к худшему. И это не было делом только внутрисемейным. Речь ведь шла о будущем Рима. Кому суждено царить на Палатине после Тиберия, чей возраст уже весьма почтенен?

Острота ситуации обнаружилась очень быстро. Уже на похоронах Друза, «когда Тиберий произносил с ростральной трибуны похвальное слово сыну, народ и сенат, сохраняя печальный облик и разражаясь горестными стенаниями, делали это скорее притворно, чем искренне, и в глубине души радовались, что семейство Германика вновь обретает силу».{516} Таким образом, смерть прямого наследника принесла Тиберию еще и возрождение оппозиции в сенате, пользующейся немалой поддержкой в народе. Это обстоятельство не могло от него укрыться и тем более задевало его, поскольку со своей стороны он в отношении потомства Германика вел себя предельно доброжелательно. И Нерон, и Друз были удостоены квестуры, по годам им еще не положенной. Когда в день смерти сына Тиберий явился в сенат, то он первым делом велел ввести в курию сыновей Германика, именуя их единственной отрадой в постигшем его несчастии. Взяв их за руки, он так обратился к сенату: «Отцы сенаторы, после того, как они лишились родителя, я поручил их попечению дяди и попросил его, чтобы, имея своих детей, он лелеял и этих не иначе, чем кровных отпрысков, возвысил и воспитал на радость себе и потомству; и теперь, когда смерть похитила Друза, я умоляю и заклинаю вас перед богами и родиной: примите под свое покровительство правнуков Августа, потомков славнейших предков, руководите ими, выполните свой и мой долг. Отныне они будут вам, Нерон и Друз, вместо родителей. Так предопределено вашим рождением: ваше благоденствие и ваши невзгоды неотделимы от благоденствия и невзгод Римского государства».{517}

Слова Тиберия у многих даже вызвали слезы. Но далее он говорил неудачно, повторив то, что сказал в сенате еще при принятии высшей власти: он готов отречься от власти, оставив ее консулам или кому-либо другому. Слова эти сенаторы восприняли как чистое лицемерие, хотя они могли быть искренним порывом глубоко несчастного отца, потерявшего единственного родного сына. В то же время они могли простимулировать тех, кто желал быстрее увидеть высшую власть, потомству Германика и Агриппины принадлежащей.

Настроения сенаторов в день похорон Друза не могли укрыться от Тиберия. Вдобавок и «Агриппина не скрывала своих материнских надежд».{518} Все это на Тиберия подействовало самым мрачным образом. Он и так видит в детях Германика тех, кому передает в будущем высшую власть. А их мать и ее сторонники в сенате и народе уже ждут не дождутся, когда это произойдет. Отсюда только маленький шаг к действию. Решимость и неукротимость Агриппины были ему хорошо известны, многие действия, крайнее властолюбие обнаруживающие, памятны. А тут еще и многочисленные ее сторонники в сенате. Последние особенно неприятны: перед ним раболепствуют, а за глаза — мечтают увидеть на его месте совсем другого человека и, кто знает, что в связи с этим способны замыслить. И опять-таки: это был тот самый худший вид оппозиции — оппозиция скрытая, внешне себя не только не проявляющая, но представляющаяся преданной, даже раболепной. Тиберий, воин с шестнадцати лет, полководец, десятилетия отдавший ратному труду, привык сражаться с врагом явным, которого встречаешь лицом к лицу. Потому это скрытая оппозиция, лицемернейшим образом прикрытая отвратительным ему раболепием, не могла не будить в нем самые недобрые чувства. Да и что стояло за этими оппозиционными настроениями? Жажда улучшить управление империей? Здесь к Тиберию, и сам он не мог этого не понимать, претензий особых быть не могло. В делах внешних все шло благополучно. Больших войн не было, малые заканчивались победоносно, мятежи своевременно подавлялись. Упреки в отсутствии войн завоевательных — таковые ему иной раз делались — были решительно несправедливы. Во-первых, это все было во исполнение завещания Августа, а во-вторых, кто лучше Тиберия в Риме разбирался в военных делах и имел хотя бы близкий по значимости боевой опыт? Никто! Потому военная политика Тиберия, основанная на глубоком знании действительных возможностей римской армии и сил соседей империи, была совершенно обоснованной и, прямо скажем, единственно верной. Такой поворот в ней был осознан самим Августом, что и нашло свое выражение в его завещании. Дела внутренние также были вполне благополучны. Казна наполнялась, подданные империи благоденствовали, что выразилось в спокойствии провинций в целом. Галльский мятеж был всего лишь эпизодом, да и корни его шли из военной активности Германика, истощившей провинцию. Действия же Такфарината были связаны с историческим непокорством нумидийских племен Риму и поддержкой пока еще независимых мавров. Сенату жаловаться было не на что. Такого почета и доброжелательности «отцы римского народа» и от божественного Августа не видели. Серьезных политических дел не было. Процессы по закону об оскорблении величия ничтожны числом, и Тиберием особо не одобряются, а единственный смертный приговор Приску — на совести сенаторов, но не Тиберия.

Так чем же так недовольны поклонники покойного Германика, ныне сплачивающиеся вокруг его вдовы и желающие властвования в державе ее потомства? Получается, только тем, что правитель империи — он, Тиберий Клавдий Нерон, в звании принцепса Тиберий Цезарь Август. Тиберий немало сил положил, чтобы удовлетворить чаянья сената о правлении, сохраняющем лучшие стороны принципата Августа. Он шел даже дальше предшественника. И вот благодарность! Император потерял единственного сына, а эти люди счастливы, ибо таким образом открывается дорога к власти потомству Германика и Агриппины! Мог ли Тиберий теперь сохранить прежнюю политику в отношении сената? Разумеется, нет. То, что изменения в политике Тиберия после 23 г. были вызваны именно деятельностью сенатской оппозиции, очевидно.{519}

Наиважнейшим должно признать полное отсутствие какого-либо позитива у этой самой оппозиции. Особо следует подчеркнуть, что нравственная атмосфера, царившая тогда в римских верхах, была крайне малопривлекательна. Тиберий, наблюдая ее и ощущая повседневно, неизбежно должен был проникнуться к сенаторам весьма недобрыми чувствами. Это засвидетельствовано в «Анналах» Тацита:

«А те времена были настолько порочны и так отравлены грязной лестью, что не только лица, облеченные властью, которым, чтобы сохранить свое положение, необходимо было угодничать, но и бывшие консулы, и большая часть выполнявших в прошлом преторские обязанности, и даже многие рядовые сенаторы наперебой выступали с нарушающими всякую меру постыдными предложениями. Передают, что Тиберий имел обыкновение всякий раз, когда покидал курию, произносить по-гречески следующие слова: «О люди, созданные для рабства!» Очевидно, даже ему, при всей его ненависти к гражданской свободе, внушало отвращение столь низменное раболепие».{520}