Шейла Фицпатрик - Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России

Для миллионов этнических русских, оказавшихся после распада СССР за пределами Российской Федерации, идентичность представляла собой более конкретную и острую проблему. Они не по своей воле образовали новую этническую группу «русскоязычного населения ближнего зарубежья»{775}.[289] Если они пытались переехать в Россию, то сталкивались с огромными трудностями в поисках жилья и работы. Если оставались на месте, их, скорее всего, ожидала в лучшем случае маргинализация, в худшем — враждебность.

По мере того как прежняя советская жизнь уходила в прошлое, в народной речи укоренялось ироническое выражение «хомо советикус» (Homo Sovieticus){776}.[290] Это почти по определению всегда был не сам говорящий, а кто-то другой, ибо немногие теперь согласились бы признаться в искренности своих былых перевоплощений в Нового Советского Человека. В 1990-е гг. очистить язык от советизмов считалось не менее важным, чем в 1920-е гг. — усвоить их. Появилось даже специальное пособие — «Толковый словарь Совдепии», — помогающее выявить подлежащие забвению слова и обороты{777}.[291] В то же время в этом словаре явно отражалась ностальгия по советскому языку, примерно такая же, как та, что в середине 1990-х гг. обеспечила популярность многосерийной телепередаче «Старая квартира», где с любовью демонстрировались артефакты советской материальной и народной культуры.

На противоположном полюсе от Homo Sovieticus находились «новые русские» (прозвище, прочно приклеившееся к постсоветским нуворишам). Эта группа имела очевидные и привлекавшие всеобщее пристальное внимание проблемы с идентичностью и самоформированием. С одной стороны, нарождающихся капиталистов можно было рассматривать как авангард российских преобразований; с другой — не один только Судаков (победитель конкурса «Идея для России») считал, что рыночные ценности, олицетворяемые «новыми русскими», враждебны самой сути русского человека. В народе «новые русские» вызывали смешанные чувства: «с одной стороны, это люди, поймавшие удачу за хвост… с другой стороны, они безнравственны, бесцеремонны и непростительно, непозволительно богаты», причем негативные тенденции преобладают{778}. «Новые русские» стали героями бесчисленных шуток, вдохнув жизнь в жанр анекдота, которому грозило отмирание, после того как рухнула его излюбленная мишень — советское государство. Остроты анекдотам о «новых русских» добавляли «намеки, что худшие из них — вообще не русские… постоянно фигурирующие здесь персонажи еврейского и кавказского происхождения… свидетельствуют, что слово “русский” в выражении “новые русские” часто имеет иронический подтекст, подразумевающий захват русских богатств представителями других национальностей»{779}.

«Новые русские» оказались новыми «не только для нас… [но и] для самих себя»{780}. Психоаналитикам повезло с ними не меньше, чем рассказчикам анекдотов. Им велели по новым глянцевым журналам учиться быть «настоящими карьеристами» — этим термином, инвертирующим отвергнутую советскую негативную характеристику, обычно называли своих читателей-бизнесменов постсоветские журналы «Карьера» и «Профиль»{781}. Их самосотворение (по словам одного антрополога) «требует бесконечных перформативных ритуалов — от телесных актов (внешность, одежда, жесты, движения, походка, манеры, голос, манера пить) до речевых (типы произношения, речевые жанры, использование английских и бранных слов)…»{782} Они «разглядывают страницы “Вог” и чувствуют, что должны вылепить из себя нечто лучшее, чем западные аналоги, ведь они русские, к тому же передовые. Отсюда такое пристрастие к салонам красоты и гимнастическим залам, где физически новые тела тузят и разглаживают, придавая им требуемую форму»{783}. Они строят — не обязательно действительно поселяясь в них — претенциозные виллы с фронтонами, башенками и башнями, «навязчивая вертикальность» которых поражает наблюдателя «одновременной целеустремленностью и готовностью к обороне»{784}.

Неудивительно, что образ нашего старого друга, афериста Остапа Бендера, всплыл в анекдотах и исследованиях о «новых русских»{785}. Как подразумевают анекдоты, «новые русские» — мошенники, потому что богатство их нажито нечестным путем: хитрость помогла им завладеть возможностями, которые всегда открываются при развале государства. Но позвольте: разве не были мошенниками именно старые русские? Разве не советская специфика, если верить Синявскому, выковала предприимчивый дух «пройдохи»?{786} Разве авантюры Остапа Бендера не служили «обязательной предпосылкой для постижения советской жизни», по словам информантов Дейла Писмена в Омске?{787}

Это не просто еще одно подтверждение французской поговорки: «Чем* больше меняется, тем больше все остается неизменным». Бендера от всех мошенников отличал особый талант схватывать на лету язык и правила нового порядка. Он изображал человека, который чувствовал себя как рыба в воде, в ситуации, когда никто не мог сказать того же о себе. «Новым русским» языком он сумел бы овладеть с той же виртуозностью, с какой в свое время научился «большевистскому»; в переходный период 1991-1992 гг. его образ проливал свет не только на советские нравы, но и, как это ни поразительно, на «нашу русскую душу»{788}. На пути к новой постсоветской идентичности самозванец, двуликий Янус, снова оказался впереди всех.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города, 1920/ 1930 годы. СПб., 1999.

Лебина Н. Б., Чистиков А. Н. Обыватель и реформы: Картины повседневной жизни горожан. СПб., 2003.

На корме времени: Интервью с ленинградцами 1930-х годов / под ред. М. Витухновской. СПб., 2000.

Нормы и ценности повседневной жизни: становление социалистического образа жизни в России (1920-1939 гг.) / под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000.

Осокина Е. Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928-1935 гг. М., 1993.

Письма во власть, 1917-1927: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям / сост. А. Я. Ливший, И. Б. Орлов. М., 1998.

Письма во власть, 1928-1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов, О. В. Хлевнюк. М., 2002.

Тихонов В. И., Тяжельникова В. С., Юшин И. Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920-1930-е годы: Новые архивные материалы и методы обработки. М., 1998.

Утехин И. Очерки коммунального быта. М., 1998.

Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789-1989 / eds. S. Fitzpatrick, R. Gellately. Chicago, 1997.

Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4.

Alexopoulos G. Stalin's Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926-1936. Ithaca, 2003.

Andrle V. Workers in Stalin's Russia: Industrialization and Social Change in a Planned Economy. New York, 1988.

A Revolution on Their Own: Voices of Women in Soviet History / eds. B. A. Engel, A. Posadskaya-Vanderbek. Boulder, 1997.

Ball A. M. Russia's Last Capitalists: The Nepmen, 1921-1929. Berkeley 1987.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass., 1994.

Bribery and ВЫ in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / eds. S. Lovell, A. V. Ledeneva, A. Rogachevskii. London, 2000.

Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda during the 1920s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. New York, 1992.

Brooks J. Thank You, Comrade Stalin: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000.

Clark С. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1995.

Clark C. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago, 1981.

Constructing Russian Culture in the Age of Revolution, 1881-1940 / eds. C. Kelly, D. Shepherd. Oxford, 1998.

Davies S. Popular Opinion in Stalin's Russia: Terror, Propaganda, and Dissent, 1934-1941. Cambridge, 1997.

Durham V. S. In Stalin's Time: Middle-Class Values in Soviet Fiction. Cambridge, 1976.

Edele M. Strange Young Men in Stalin's Moscow: The Birth and Life of the Stiliagi, 1945-1953 //Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50.

Etre communiste en URSS sous Staline / sous la dir. de N. Werth. Paris, 1981.

Figes O., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven, 1999.

Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York, 1999.

Fitzpatrick S. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994.

Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, 1992.

Gerasimova K. Public Privacy in the Soviet Communal Apartment // Socialist Spaces: Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc / eds. D. Crowley S. E. Reid. Oxford, 2002.

Gorsuch A. E. Youth in Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians, Delinquents. Bloomington, 2000.

Halfin I. From Darkness to Light: Class Consciousness and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh, 2000.

Halfin L Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, Mass., 2003.

Hellbeck J. Fashioning the Stalinist Soul: The Diary of Stepan Podlubnyi, 1931-39 // Stalinism: New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London, 2000.

Hellbeck J. Self-Realization in the Stalinist System: Two Soviet Diaries of the 1930s // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / eds. D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. Basingstoke, Hants., 2000.

Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Princeton, 2004.

Hoffmann D. L. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow, 1928-1941. Ithaca, 1994.

Hoffmann D. L. Stalinist Values: The Cultural Norms of Soviet Modernity, 1917-1941. Ithaca, 2003.

Holmes L. Part of History: The Oral Record and Moscow's Model School No. 25, 1931-1937 // Slavic Review. 1997. Vol. 56. No. 2.