Розалин Майлз - Я, Елизавета

«Воистину, – писал ее отцу чрезвычайно довольный испанский посол, – браки заключаются на небесах».

К свадьбе Генрих украсил весь летний Лондон их общей эмблемой – переплетенными розой и гранатом, и все фонтаны в Сити били сладким, золотистым испанским вином.

Как-то вечером они ужинали в Вестминстерском дворце, и вдруг Генрих исчез. Через несколько секунд грянули трубы, слуги отдернули занавес, и взорам гостей предстала беседка, из которой открывался вид на роскошный цветник.

В саду стояли шестеро господ в алых камзолах, у самого высокого из шестерых, у Генриха, на груди сиял девиз, выложенный пластинками из чистого золота: «Мое сердце не лжет».

«Если я изменю, – пел он, – значит, верности нет на земле». Потом он положил к Екатерининым ногам золоченое сердце, и вместе, рука об руку, они открыли бал.

Любила? Конечно, любила. Какая бы женщина не полюбила?

Но кого мне с той же силой полюбить теперь, когда пришло мое время?

Глава 5

Хочу ли я выйти замуж?

Могу ли?

Могу ли выйти замуж, если я влюблена – в жизнь, в Англию, в мою корону, в себя самое?

Дни удлинились, зима растаяла и утекла ручьями, огонь в очаге поутих, а я все раздумывала. Уж если говорить о браке, я предпочла бы роль мужа, не жены! Я прекрасно видела на примерах Марии и Екатерины, что значит быть женой, покоряться мужу, его воле. В браке мужчина приобретает, женщина теряет. И еще кое-что я узнала о браке от моего покойного лорда, барона Тома: в любви женщина проигрывает, потому что мы всегда любим, мы не выбираем, выбирает мужчина! Так должна ли я выходить замуж? Да еще без любви?

Чтобы брак был по всем правилам – должна; королева не может руководствоваться только своим сердцем, как простая телятница. «Но женщина, которая отдается мужу без любви, – протестовала моя плоть, – торгует собой, как последняя уличная девка!»

Однако если женщина испытывает этот трепет, этот жар в чреслах, мужчины считают ее шлюхой! А дочери Анны Болейн следовало бы помнить, что ожидает шлюху…

Так за кого я могу выйти замуж, не согрешив против порядочности?

Ни за кого!

«Ты повенчалась с Англией, – кричала моя душа, – и каждодневно печешься о ней, как верная жена!» Я в сердцах повернула на пальце золотое коронационное кольцо. На эту стезю направил меня Сесил в день моего восшествия на престол. А забот было не счесть. Государство, которому я отдалась, гнило, как дуб, от сердцевины к краям. И сердцевиной этой были деньги.

Безденежье – проклятие королей!

Безденежье и войны!

И долги! Мария оставила долги по всей Европе, и под убийственные, безумные проценты: деньги, деньги, деньги…

День и ночь мы говорили о деньгах, Сесил и я. Потом Сесил нашел нужного человека: Томаса Грешема, европейского финансиста, но англичанина до мозга костей; каждое его слово было серебро, каждое дело – золото. Спокойная компетентность Сесила успокаивала мой смятенный дух – да нет, он сам был моим духом, моим добрым духом, я так и говорила: «Что бы я делала без вашего незримого руководства, без вашего невидимого присутствия, сэр Дух?»

Через несколько дней Грешем представил свой первый доклад. «Ваше Величество, вам надо восстановить национальную валюту! Она в полном небрежении, и само имя Англии чернится каждой сомнительной монетой. Если вы хотите вернуть доверие к нашей стране, здесь и за границей, это – единственный путь».

«Чтобы избежать войн, – сказал Сесил, – надо обороняться».

А для этого надо покупать оружие и людей.

А на это нужны деньги…

Деньги…

И Ваше Величество должны выйти замуж…

Замуж…

Выйти замуж ради денег?

Но у кого они есть?

Праздник Урожая прошел в слезах от рассвета и до заката; в Виндзоре я мучилась теми же невеселыми мыслями, что преследовали меня в Вестминстере и Уайт-холле. Как я ненавидела эти сырые августовские дни, когда нельзя ни гулять, ни ездить верхом – остается только сидеть взаперти. Даже жаркий, не по сезону, огонь в очаге не согревал дворец: в комнате пахло сыростью, как в склепе.

Замужество и деньги, Франция и Шотландия, деньги и замужество…

Апатично раскладывая пасьянс (мысли мои были заняты все теми же неотвязно мучившими меня проблемами), я услышала, как дамы щебечут и хихикают над только что принесенным пакетом. «Идите сюда! – раздраженно крикнула я. – Над чем вы там смеетесь?»

Екатерина Грей, выступив вперед на коротких ослиных ножках, с реверансом протянула переплетенный в красную кожу томик и уставилась на меня пустыми желтыми глазами. Пусть она мне кузина, семейного духа в ней ни на грош! А еще выставляет себя ближайшей родственницей, похваляется правами наследницы и при всяком случае норовит уязвить. Я оскалилась.

– Доставили книги, – сказала она своим омерзительным школярским голоском, точь-в-точь как у покойницы Джейн. – Вот эта – из Женевы. Против Вашего Величества.

– Что? Против меня?

– Полоумный шотландец, изгнанный с родины, напыщенный пустозвон, бродячий проповедник, госпожа, – поспешно вмешалась Кэт Кэри, которая всегда замечала, что Екатерина хочет меня задеть, – жалкий попик по фамилии Нокс выпустил совершенно смехотворный памфлет…

Анна Уорвик поторопилась ее поддержать:

– С нелепейшим названием «Первый зов трубы против чудовищного воинства женщин…»

– Женщин?! – вскричала я.

– Нет, мадам, – наставительно пояснила Екатерина, – даже не против нас, членов королевского рода, но исключительно против королев…

Членов королевского рода? Во мне закипала злость. Осторожней, кузина, не заносись!

Я схватила книгу.

– Так что он пишет?

Екатерина не могла смолчать:

– Пишет, что владычество женщин противно природе, мало того, противно Божьей воле…

Я взорвалась:

– Значит, и я, и моя сестра, и все мои сестры-королевы по всему миру – значит. Господь со своим Провидением ошибся в нас?

Я бросила карты Екатерине в лицо, книгу – в огонь.

– Глупец! Этот человек – глупец!

Конечно, глупец! Как бы я стала королевой, если б не по воле Бога, который избавил меня от сети ловчей и от словесе мятежна и сквозь тьму опасностей привел на этот трон?

Но вот она снова, эта вечная песня советников и ухажеров: я не могу править, мне нужен мужчина.

К чертям собачьим!

Екатерина вцепилась в эти дурацкие доводы, словно терьер в крысу, и продолжала вещать.

– Он говорит, – нудела она, – в природе лев не склоняется перед львицей, как и любой другой зверь, но петух главенствует над курицей, баран над овцой, самец над самкой. Власть королевы разлагает мужчин, ставит их ниже скотов! – Она помолчала. – Но если Ваше Величество выйдет замуж…

– Господи Иисусе! – возопила я в ярости. – Придержи свой дерзкий язык. Еще одно слово, и, клянусь, я отправлю тебя в Тауэр!

Власть королевы разлагает мужчин…

– Я тебя разлагаю, Робин? – спросила я, кокетливо надувая губки.

Робин был из тех, кто за словом в карман не лезет.

– Разлагаете меня, мадам? Хорошо бы! Да я и мечтать не смею о подобном счастье!

Хоть один друг у меня есть! И чем больше умножались мои заботы, тем больше он доказывал свою дружбу. Когда я возвращалась после заседания совета, наморщив от тревоги лоб (Шотландия, Франция, деньги, брак, наследование – мысли вертелись в голове ловящими свой хвост кошками), он ждал вместе с егерями, его светлое лицо и лучезарная улыбка манили к себе приветным маяком после долгих часов с их старыми серыми сиятельствами, после долгих часов раздумий, сомнений, компромиссов.

В то лето…

Вы меня осуждаете?

Выслушайте сперва, как все было, как легко, как сладостно…

Потом, если хотите, осуждайте.

«Охота, – убеждал Робин, – единственное противоядие от государственных забот, от долгих часов в жарко натопленных, дымных комнатах, от поздних бесед, когда глотаешь лишь перегретый воздух, ночные испарения и чад догоревших свечей». Так что у него всегда были наготове соколы и гончие, мишени для стрельбы из лука, новый жеребчик или кобыла для Ее Величества.

– Любите своих четвероногих подданных, мадам, – настаивал он, – ибо они все вас обожают и все служат вам верой и правдой!

И я постепенно узнавала тайный мир саврасок и каурок, сивок и буланок, коняшек и клячонок, как он их называл: только в моих конюшнях мы держали больше трех сотен лошадей, не считая боевых коней, курьерских скакунов, запряжных и вьючных лошадей, мулов и турнирных тяжеловесов.

– Едемте, Ваше Величество, – настаивал Робин, будто он – повелитель, а я – горничная. – Мои загонщики видели кабана в молодой роще и оленя с оленихами в дальнем лесу – отсюда скакать час!

– Кому час? – пытала я со смехом. – Нам или тем улиткам, которые плетутся сзади и воображают себя наездниками?