Николай Капченко - Политическая биография Сталина. Том 2

Сталин подвергает анализу и некоторые другие основополагающие моменты в статье Энгельса, который фактически всю ответственность за нарастание военной угрозы в последней четверти XIX века возлагает на Россию, как бы снимая или принижая ответственность за это Англии и других западных держав. Он пишет: «В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду, как фактор надвигающейся мировой войны, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзаса-Лотарингии Германией, как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важным и определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм представляет оплот общеевропейской реакции, — то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной, или почти что освободительной?»[279].

Весьма симптоматичным является следующий пассаж. Сталин замечает: «Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, написанных в 1891 году (через год после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что «победа Германии есть, стало быть, победа революции», что «если Россия начнёт войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были»[280].

В критике Сталина статьи Ф. Энгельса обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, он не поостерегся «поднять руку» на самого Энгельса — одного из основоположников марксизма, что говорит о той значимости, которую он придавал правильному с исторической точки зрения истолкованию внешней политики царской России. Во-вторых, Сталин отнюдь не берет под безоговорочную защиту внешнюю политику царской России. Но вместе с тем вскрывает гораздо более зловещую роль Англии, Германии и других колониальных держав в подготовке приближения мировой войны. Приводя слова Ф. Энгельса, что «вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей». Сталин лаконично, но более чем справедливо замечает: «Это, конечно — преувеличение». В третьих, позиция Сталина, изложенная в его критике статьи Энгельса, в каком-то смысле может рассматриваться как заявка на то, чтобы обосновать и взять под защиту те направления российской внешней политики при царизме, которые в своей основе отвечали российским национально-государственным интересам. Ведь только на том основании, что в России существовал царский режим, было неправомерно всю ее внешнюю политику представлять как непрерывную череду агрессивных актов и экспансионистских устремлений. При этом все другие виновники подготовки мировой войны, прежде всего колониальные державы, оставались как бы вне зоны критики, будто они ко всему происходившему не имели прямого отношения. И надо прямо сказать, что эта позиция Сталина была позицией государственника и патриота, для которого интересы своей страны — не пустой звук

Либеральные обличители Сталина в связи с критикой статьи Ф. Энгельса пытались и пытаются навесить на него ярлык защитника имперской политики царской России. Но для Сталина вопрос о содержании политики царизма в отношении национальных окраин не сводился только и исключительно к угнетению и подавлению. Хотя истины ради надо признать, что и в работах, и в его выступлениях содержалось немало преувеличений и суперлативов на этот счет. В первом томе я уже касался несостоятельности формулы о России — «тюрьме народов» как крайне однобокой и по существу тенденциозной, игнорировавшей колоссальное позитивное воздействие на национальные окраины со стороны русского народа. В каком-то смысле в этом вопросе Сталин стал заложником точки зрения, которую отстаивал Ленин. Но все-таки у него достало здравого смысла и чувства исторической ответственности, чтобы если не на словах, то на деле отказаться от этой пресловутой формулы.

Так что внешнеполитическая концепция Сталина складывалась не только из того, что он вносил нового в постановку коренных международных проблем, но и в пересмотре или корректировке ошибочных или явно односторонних положений и оценок, унаследованных от ортодоксального большевизма. Думается, что эту сторону проблемы нельзя недооценивать. Тем более если учесть реальную обстановку того времени, когда торжественные клятвы в верности традициям и постулатам большевизма были едва ли не самыми характерными атрибутами верности идеям социализма.

Одним из ключевых компонентов сталинской внешнеполитической концепции была вера в русский народ, в то, что он способен (и его история, в том числе и в период царизма, это убедительно доказывает) на созидательное творчество невиданного в истории масштаба. Ему претила расхожая мысль о мнимом превосходстве Запада над Россией и ее народом. Вполне определенно он выразил ее в беседе с немецким писателем Э. Людвигом, — «В Европе, — заметил Сталин, — существует много людей, чьи идеи о народе СССР являются старомодными: они полагают, что граждане СССР, во-первых, покорные, а во-вторых, ленивые. Это устарелая и совершенно неправильная идея. Она зародилась в Европе в те дни, когда русские помещики массами устремились в Париж, где они проматывали нажитые состояния и проводили время в безделье. Это были бесхребетные и никчемные люди… Это привело к выводам о «русской лени». Но это не может ни в коей мере быть применено к русским рабочим и крестьянам, которые зарабатывали и продолжают зарабатывать себе на жизнь своим собственным трудом»[281].

Основы сталинской внешнеполитической концепции, разумеется, включали в себя как важную составляющую и такой фактор, как выбор союзников в тех или иных международных ситуациях. Однако главный упор делался отнюдь не на какие-либо дипломатические комбинации и союзы, а на собственную силу. Об этом он говорил без всяких околичностей еще в 1925 году на одном из пленумов ЦК партии. Вот его слова: «… Война может стать, конечно, не завтра и не послезавтра, а через несколько лет неизбежностью… А новая война не может не задеть нашу страну Вопрос о нашей армии, о ее мощи, о ее готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах, как вопрос животрепещущий…

Это не значит, что мы должны обязательно идти при такой обстановке на активное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — то это неправильно. Наше знамя остаётся по-старому знаменем мира. Но если война начнётся, то нам не придётся сидеть сложа руки, — нам придётся выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить.

Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию, обуть и одеть её, обучить, улучшить технику, улучшить химию, авиацию, и вообще поднять нашу Красную Армию на должную высоту. Этого требует от нас международная обстановка»[282].

В приведенном выше высказывании заложена мысль, которую Сталин впоследствии неукоснительно стремился реализовать на практике — мысль о том, что Советская Россия не будет служить инструментом в политических комбинациях ведущих западных держав. Более того, проводя полностью самостоятельную политику, продиктованную ее национально-государственными интересами, она в решающий момент сама будет определять, кого избрать своим союзником. Причем Сталин ведет речь не только о проблеме выбора союзников. Квинтэссенция его идеи состоит в том, чтобы Россия имела возможность сыграть решающую роль в войне, чтобы в конечном счете не ее союзники, а она сама могла сказать решающее слово при заключении мира и послевоенного урегулирования. Хочется особо оттенить одно существенное обстоятельство: такой стратегический подход Сталин сформулировал задолго до того, как он стал практически реализуем. Иными словами, отправные фундаментальные идеи, заложенные в сталинской внешнеполитической концепции, берут свое начало еще с середины 20-х годов, когда Советский Союз отнюдь не являлся великой державой в подлинном смысле этого понятия.

Кому-то, может быть, и покажется такая идея зримым проявлением коварства и отсутствия каких-либо принципов в международных делах. Мне же эта идея представляется выражением подлинного реализма и четкого прагматичного подхода к проблемам, связанным с международными отношениями вообще и конфликтами в особенности. Об этом в открытую руководители капиталистических стран предпочитали не говорить. Но действовали же они в полном соответствии с высказанной Сталиным линией поведения.