Сергей Сергеев-Ценский - Обреченные на гибель (Преображение России - 1)

Так как в это время Худолей смотрел исключительно только на одного о. Леонида, то больной страхом перед тяжелым грядущим священник, решительно загоревшийся как-то весь изнутри, даже поднявшись со стула и приложив руку к сердцу, сказал, обращаясь к Максименко:

- Заявляю от лица всех, здесь отдыхающих, что мы от души благодарны почтенному Ивану Васильичу! Мы здесь у него нашли и приют, и ласку, и ободряющие нас слова, - вот что нашли, а не лекарства, какими нас пичкали и дома, не холодные души, - что души, когда в лекарях нет души! Прекрасная душа Ивана Васильича - вот что являлось нашим главным лекарством!

- Доктор хорош бывает только тогда, когда больной ему верит, - а в Ивана Васильича мы верили, - вставил с места Синеоков.

- И продолжаем верить, - дополнил Дейнека.

А Дивеев сказал с большой искренностью в голосе:

- Если даже принять нас всех за сумасшедших, а заведение это за маленький сумасшедший дом, то, мне кажется, что... гораздо лучше находиться здесь, чем в настоящем сумасшедшем доме. Или, например, в тюрьме... Верно, верно... Я только что выпущен из тюрьмы, - знаю!

Можно было улыбнуться такой горячности одного из больных, но пристав Литваков не улыбнулся, а, напротив, нашел в последних словах Дивеева повод к тому, чтобы влить в разговор, ставший для него нежелательным, несколько охлаждающих слов.

- Вот, кстати, насчет тюрьмы, - начал он, обращаясь к Худолею. - Вы принимаете тут к себе всяких, а разве вам дано это право? Вот, например, выпущенный из тюрьмы на поруки попадает к вам, - хорошо-с, он признан больным, почему, конечно, и выпущен. Ну, а допустим, вот другой, Иртышов некто, - ведь он - политический, а у вас он тут находит тоже, как вот сказал сейчас батюшка, и приют и ласку. Как же так приют и ласку, если он - не больше как политический преступник, по которому, может, целая каторга плачет или даже хотя бы ссылка в Восточную Сибирь?

- Этого Иртышова уж нет среди нас больше, - сказал о. Леонид.

- Я вижу, что теперь-то нет, однако же был и провел сколько-то времени, - только чуть глянув на о. Леонида, но обращаясь по-прежнему к Худолею, продолжал пристав. - Вопрос, почему же все-таки вы его приняли, если знали, что он политический.

- Что он - политический, этого я не знал, - ответил Худолей.

- А почему же вы не навели о нем справки у нас, в третьей части? допытывался пристав.

- А почему же не арестовали его вы, если знали, что он политический? - полюбопытствовал не Худолей, а Синеоков.

- Это уж позвольте нам знать, почему, - недовольно сказал Литваков. Мы знаем, когда арестовывать и кого арестовывать. Но вы, должен вам поставить это на вид, отвечаете за тех, кого вы тут приютили, - обратился он к Худолею.

- Ведь Иртышов был прописан у вас в домовой книге? - спросил Худолей Прасковью Павловну.

- А конечно же прописали его, как и всех, Иван Васильич, как же можно иначе? Если угодно, я могу и домовую книгу показать, - заволновалась Прасковья Павловна.

- Что там домовая книга! - пренебрежительно заметил пристав. - Из домовой книги полиция, конечно, могла узнать что именно? - Что он у вас значится на жительстве. Однако вот пришел я, допустим, чтобы его накрыть, ан его уж и след простыл! Вот какое дело...

- Вы его не выписали, Прасковья Павловна? - спросил Худолей просто так, для поддержания разговора.

- Только что хотела выписать, как они пришли, - оправдалась Прасковья Павловна.

- Да ведь дело не в том, что записали - выписали, а в том, что вы его приняли, а называется это укрывательством, - намеренно строгим голосом подвел итоги пристав. - Вас бы надо было за это, если по всей строгости закона поступить, привлечь к судебной ответственности, ну да уж начальство решило пока что к этому не прибегать, а знаете ли, вот и с медицинской точки зрения, по определению врачебной управы... Одним словом, придется нам написать тут у вас акт о закрытии этой вашей лечебницы... Вот какое дело.

Худолей понял, конечно, с первых же слов Максименко, что именно к этому и сведется визит полиции и представителя врачебной управы. Он только недоумевал, что поставит ему в вину пристав. Оказалось, что он допустил опрометчивость, приняв Иртышова, того самого Иртышова, который накануне совершенно дико вел себя у художника Сыромолотова...

Он так и сказал приставу:

- Говорится: ошибка в фальшь не становится, а вы вот мою ошибку с этим действительно негодным Иртышовым поставили мне в фальшь!

- Что делать, Иван Васильич, служба у нас такая, - совершенно отходчиво проговорил Литваков, снова найдя в себе ту самую добродушную улыбку, с которой он встретил Худолея.

- Это что же, позвольте, - вдруг заговорил молчавший до этого студент Хаджи, заумный поэт. - Нас всех хотят выписать отсюда? Нет! Нет, я не согласен на это!

- Я тоже, - подал голос и Карасек.

- Да ведь вашего согласия кто же будет спрашивать? - ответил им вопросом Максименко. - Эта лечебница, назовем ее даже просто пансионом, прикрывается как нечто существующее без законного на то основания.

- Как беззаконное! - упростил его слова Дивеев и поглядел вопросительно на Худолея сначала и на Прасковью Павловну потом.

Пристав же взял с этажерки не замеченную Худолеем папку, с которой пришел, неторопливо развязал шнурки, вынул бланк, заготовленный заранее, закурил папиросу и начал писать акт о закрытии пансиона.

Задержался же тут допоздна Худолей потому, что надо было позаботиться о своих больных, найти для них способы, как им добраться домой, - закрытие так закрытие, - переговорить по этому поводу с Ваней Сыромолотовым, у которого арендовал он для пансиона весь нижний этаж дома, посетовать перед ним на себя самого за то, что пришла ему в голову мысль отправить свою "кунсткамеру" для осмотра мастерской его отца...

- И хотя бы догадался я этого Иртышова оставить, - эх, из-за него вышла вся эта история! - сокрушался Худолей, а Ваня Сыромолотов басил сочувственно:

- Не зря мой отец говорил мне о нем: "Очень опасен в пожарном отношении!.." Оказалось, он угадал этого подлеца.

К тому, что расстроилось дело с арендой дома, Ваня отнесся довольно равнодушно, хотя и сказал:

- А я было хотел весь дом вообще дать вам в полное распоряжение, так как хочу отсюда уехать.

- Далеко ли хотите? - спросил Худолей.

- Весьма возможно, что в Ригу, - ответил Ваня.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

В тот же самый день, когда Федор Макухин уехал один к морю, чтобы продать если не все, то большую часть того, что там завел он за последние годы, Наталья Львовна осталась в большом городе.

Макухину надобно было ехать тогда к морю потому, что туда же вместе с ним отправлялся грек Кариянопуло, покупатель; Наталье Львовне надобно было остаться на некоторое время отчасти затем, чтобы внести деньги за аренду имения, что уже было решено Федором, а отчасти затем, чтобы получить от портнихи подвенечное платье: и то было важно, и другое важно.

Но случилось так, что платье оказалось готово уже на второй день после отъезда Федора, а владелец имения Сушки, предводитель дворянства Оленин, к которому она явилась, хотя и принял ее очень приветливо, но заявил ей, что арендную плату он по многим причинам решил значительно увеличить, что он безбожно продешевил, договариваясь об этом раньше.

Это привело Наталью Львовну к решению задатка Оленину пока не давать, так как Федор мог на новые условия помещика и не согласиться, а свадьбу справить, благо там же, в городке у моря, оставались пока и отец ее, полковник Добычин, и мать. И в тот самый несчастный день, когда Федор решил довериться морю, предпочесть эту изменчивую стихию прочной надежной земле, Наталья Львовна приехала к своим, но нашла дом Федора и в нем встретила бабу Макара только тогда, когда ялик с Федором и Макаром отчаливал уже от пристани. Когда же сама она пришла на пристань, надеясь застать еще Федора, ялик виднелся уже далеко.

Все-таки она его видела, этот ялик, увозивший еще не обвенчанного с нею мужа, человека, который сделался уже ей и близок и дорог. Она стояла на пристани, глядела ему вслед, заметила, как на ялике поднялся вдруг, забелел и напрягся парус.

Это напомнило ей старые лермонтовские стихи о парусе; это наполнило ее душу старой поэзией раннего детства; это размягчило ее необычайно, заставив продумать и представить ярко много из ее жизни; это привело ее к ощущению счастья, которое, наконец-то, прикоснулось к ней своим крылом, и она все с большей нежностью думала о Федоре Макухине, простом, но ведь несомненно способном, предприимчивом человеке, который сказал как-то, не так и давно: "Большие дела мы будем делать с вами вместе!"

Это было так непосредственно, так вдохновенно сказано, с таким сиянием глаз, с такой напряженностью во всем крепко сколоченном теле, что очень обрадовало ее тогда: "большие дела", конечно, намерен был делать он сам, но ради нее, - вот что было неожиданно даже тогда для нее самой, повысило вдруг стремительно ее самое в ее же собственных глазах тогда, когда она больше всего нуждалась в этом.