История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Максимин, гордясь победой, отправил в Рим описание битвы и приказал изобразить ее на картине, помещенной в самом видном месте сената – чтобы слаза поражала тех, кто его ненавидел. Приказ исполнили, но когда сенат объявил ему войну, полотно уничтожили вместе с другими памятниками в его честь.
Между ним [Максимином] и германцами произошло еще несколько сражений, в которых он неизменно демонстрировал свою доблесть. Эта война, по-видимому, занимала его в 235 году от Р. Х. и в следующем. В результате он и его сын приняли титул «Германских». Должно быть, он также одержал несколько побед над сарматами и даками, поскольку на его монетах встречаются прозвища «Сарматский» и «Дакийский». Его план заключался в том, чтобы покорить все эти варварские народы и расширить римское владычество вплоть до Северного моря.
Он всячески превозносил эти подвиги, и вот в каком стиле он писал об этом сенату: «Мы совершили, отцы сенаторы, больше, чем можно выразить словами. Мы опустошили территорию в четыреста миль, сжигая деревни, угоняя скот, уводя толпы пленных и уничтожая всех, кто оказывал сопротивление. Мы победили врагов, несмотря на тысячу препятствий, и если бы не непроходимые болота, остановившие нас, мы преследовали бы их вплоть до лесов, служивших им убежищем». В другом письме, также адресованном сенату, он еще больше превзошел себя в хвастовстве: «Отцы сенаторы, за очень короткое время я провел больше войн и дал больше сражений, чем любой из древних. Добыча, которую я привез на римские земли, превзошла все ожидания. Нам не хватает места для размещения наших пленных».
Но даже если бы победы Максимина над варварами были столь же блистательны, сколь высокопарны были его слова, они не могли утешить римлян, страдавших от его тирании. После кампании 236 года он провел зиму в Сирмии, в Паннонии, занимаясь лишь грабежами и вымогательствами, сопровождавшимися величайшими жестокостями. Он не только поощрял доносчиков, но и подстрекал их мучить граждан гнусными расследованиями. Очевидная ложь, грубая клевета – все принималось во внимание. Под предлогом пополнения казны ворошились дела столетней давности. Любой, кого вызывали на суд, мог ожидать неминуемого приговора; счастлив был тот, кто отделывался конфискацией имущества! Эти беззакония повторялись ежедневно, и на глазах у всех вчерашние богачи на следующий день оказывались нищими. Возраст и высокое положение не только не служили защитой, но именно знать была главной мишенью Максимина. Военачальники, правители провинций, бывшие консулы и триумфаторы внезапно схватывались по малейшему поводу. Их запирали в почтовые кареты в одиночестве, без слуг, как государственных преступников, гнали день и ночь и привозили в Паннонию, где, подвергнутые издевательствам, они в конце концов получали приговор – смерть или изгнание.
Эти притеснения, обрушившиеся на отдельных лиц, вызывали против Максимина личную ненависть. Простой народ, обычно равнодушный к знати и богачам, а часто даже завидовавший их блеску и богатству, меньше сочувствовал их падению. Но ненасытная жадность Максимина вскоре заставила города и целые народы присоединить свои обиды к частным. Он захватывал общественные средства, предназначенные для закупки продовольствия, раздачи жителям или организации игр и зрелищ. Украшения храмов, статуи богов, памятники героям – ничто не было священно; все золото и серебро переплавлялось в монету. Эти грабежи, обрушившие на города в мирное время бедствия неудачной войны, вызвали всеобщее возмущение. В нескольких местах вспыхнули мятежи; открыто говорили, что лучше умереть, чем видеть, как отечество лишается всего, что составляло его славу и величие.
Максимин презирал это всеобщее недовольство. Он заявлял, что все его действия направлены на обогащение солдат, и, подобно некоторым своим предшественникам, считал, что, пока войска ему преданы, он может безнаказанно попирать все остальные сословия. Но он ошибался вдвойне. События показали ему, насколько опасна для дурных правителей народная ненависть, да и солдат он тоже не снискал. Те устали от упреков родных и друзей, страдавших из-за них, и, сочувствуя их жалобам, разделяли их гнев против насилий, плодами которых, однако, пользовались. Их ропот прорвался наружу и был подавлен жестокостями – в духе Максимина.
Весь мир стонал под игом этой жестокой тирании и лишь ждал случая, чтобы сбросить невыносимое бремя. Когда умы настроены подобным образом, малейшая искра может вызвать великий пожар – так и произошло. Волнения в нескольких африканских городах, недовольных жестокостью наместника, стали началом цепи событий, которые в кратчайший срок лишили Максимина власти и жизни.
Этот правитель старался ставить на должности таких же свирепых людей, как он сам, не знавших ни справедливости, ни умеренности, чьей единственной целью было выкачать все богатства провинций в имперскую казну. Африканский наместник, человек такого склада, знавший, чем угодить Максимину, не гнушался ни конфискациями, ни любыми другими грабежами, и его суд был откровенным разбоем. Несколько юношей из самых знатных и богатых семей провинции, приговоренных им к штрафам, грозившим разорением, выпросили отсрочку в три дня. Этим временем они воспользовались, чтобы собрать всех, кто пострадал от подобных несправедливостей, и уговорили их объединиться для убийства судьи-изувера, виновника их бед. Решив действовать наверняка, они велели своим земледельческим рабам спрятать под одеждой дубины, топоры и другие орудия труда, которые можно было использовать как оружие. Рабы смешались с толпой, собравшейся на площади вокруг судилища наместника, с приказом следить за хозяевами, сохранять спокойствие, что бы те ни предприняли, но если солдаты нападут на них – обнажить оружие и отбить атаку. План удался. Заговорщики беспрепятственно подошли к наместнику под предлогом обсуждения уплаты штрафов, набросились на него и убили на месте. Когда солдаты попытались отомстить за него, крестьяне выхватили дубины, вилы и топоры и, превосходя числом стражу, легко обратили ее в бегство. Наши источники не называют город, где произошла эта кровавая сцена, но детали склоняют к мысли, что это был Гадрумет. Жители, обрадованные избавлением от мучителя-наместника, тут же присоединились к заговорщикам, как только убедились в своей безопасности. Похоже, даже местный гарнизон поддался всеобщему порыву.
Но теперь нужно было предотвратить месть Максимина, и вожди восстания поняли, что спастись можно, только создав своего императора. Момент был подходящий: весь мир ненавидел Максимина, а проконсулом Африки в то время был человек, почтенный возрастом, знатностью, заслугами, высокими должностями, пользовавшийся всеобщим уважением и казавшийся идеальной кандидатурой для объединения всех голосов. Это был Гордиан, которого нам теперь следует представить читателю.
Гордиан, Марк Антоний Гордиан [4], происходил, по свидетельству Капитолина, со стороны отца, Метия Марулла, из рода Гракхов, а со стороны матери, Ульпии Гордианы, – из рода Траяна. Высокие должности соответствовали столь знатному происхождению: его отец, дед и прадед были консулами; семья его жены, Фабии Орестиллы, также украшалась этими титулами и, более того, была связана кровными узами с Антонинами. Сам Гордиан дважды занимал пост консула и видел консулом своего сына. Он был богатейшим частным лицом империи, владевшим обширными землями в провинциях; его роскошный дом в Риме некогда принадлежал Помпею.
Эти дары судьбы были дополнены в нем талантами и добродетелями. Он украсил свой ум всеми знаниями. В ранней юности он сочинил несколько поэм, из которых самая memorable, и уже самим выбором сюжета воздающая хвалу своему автору, – это «Антониниада» в тридцати книгах, охватывающая историю Тита Антонина и Марка Аврелия. Он также занимался красноречием и преуспел в нем; и до конца своих дней сохранил вкус к прекрасной и полезной литературе. Он провел свою жизнь, если воспользоваться выражением его историка, «с Платоном, Аристотелем, Цицероном и Вергилием».
Его нравы достойны такого почтенного общества. Совершенная умеренность, никаких излишеств ни в чем,
