Иван Калинин - Русская Вандея

Макаренко не ошибался. Идеи «Веча», «Земщины», «Резины» здесь усиленно насаждали «Вечернее Время» и еженедельная газета Н.П. Измайлова «На Москву».

«Тебе, Добровольческая армия! Тебе, крестоносная! Тебе, христолюбивая! Тебе, героиня, посвящаем мы наше слово и шлем тебе наш первый привет», — гласила передовая статья первого номера этой газеты.

Далее добавлялось:

«От редакции. Евреи в газете никакого участия не принимают и принимать не будут. Наша газета начала восстановление великой и неделимой без участия евреев».

Тут же следовало приветствие газете от группы офицеров 1-го Марковского полка, в числе семнадцати человек, выражавших свою радость по поводу того, что русский народ начинает сбрасывать с себя еврейское иго.

Газета с самым серьезным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия — Кирбис, и с восторгом сообщала, что в Тунисе «уже их громят». Она перепечатывала из «Разведчика»[241] старые антисемитические статьи покойного М.И. Дра-гомирова, отца Абрама Михайловича, и пускала в обращение новые, сочиненные ее сотрудниками, пословицы:

«Гори хворостину, да и гони жида в Палестину».

«Знай, — Панкрат с Федотом извели жида бойкотом».

И так далее в том же духе.

Уличная толпа с нетерпением ждала очередного номера. Одни покупали газету из любопытства, другие — чтобы упиваться назидательным чтением, как пищей для души.

Едва только на Садовой раздавались звонкие голоса газетчиков-подростков: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — как улица сейчас же оживлялась и начинала гоготать.

Однажды я был свидетелем такой сценки: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — выкрикивал мальчуган.

— Эй ты, — крикнул ему какой-то офицер, гулявший под ручку с барышней. — На тебе двадцать рублей, кричи, сам знаешь что.

— Спасибо, дяденька, — пропищал малыш, взяв деньги, и стремительно понесся по улице с криком:

— Газета «На Москву», русская, национальная. Бей жидов, спасай Ростов! Газета «На Москву»…

— Бей жидов! — носилось в воздухе.

Заборы, стены уборных безжалостно измазывались погромными надписями.

Чай Высоцкого,Сахар Бродского,Россия Троцкого, —Бей жидов, Спасай Ростов, —

горланили хулиганы.

Такая атмосфера царила в тогдашней столице Доброволии, когда мы прибыли туда разбирать дело об убийстве Рябовола.

В первый день процесса, незадолго до начала заседания, секретарь доложил мне, что меня спрашивает какой-то полковник.

Я вышел в залу и увидел здоровенного детину, лет тридцати пяти, офицера из типа бурбонов.

— Подполковник Панченко. Член союза «восстановления династии Романовых», — отрекомендовался он.

— Панченко? Вы здесь? Наш суд разыскивает вас уже больше полгода.

Еще зимою мной был составлен и внесен в суд обвинительный акт по делу об этом господине, числившемся на службе в ростовской контр-разведке. Он обвинялся в титуловании себя подполковником, тогда как по документам значился штабс-капитаном, в ряде пьяных скандалов и еще в каких-то художествах. Суд, разыскивая его, запрашивал ростовского коменданта, который неизменно отвечал:

— Местопребывание подсудимого неизвестно.

Мои слова не смутили контр-разведчика, явившегося к прокурору, как бы в насмешку над ним, в тех погонах, за ношение которых его предали суду, и назвавшегося таким чином, в который он произвел сам себя. Видимо, авантюрист имел покровительство в очень влиятельных сферах и забронировал себя от всяких судов и прокуроров.

Пробормотав в ответ мне что-то сумбурное о своем деле, он перешел к тому вопросу, который хотел выяснить в интервью со мной.

— Я пришел уведомить вас, что наша организация крайне отрицательно относится к этому процессу. Разве вы будете обвинять Коврижкина?

— Да, собираюсь.

— Но ведь Рябовол был революционер!

— Ну так что же! Ваша организация тоже революционная.

Панченко уставил на меня свои белесоватые глаза.

— Да! да! — продолжал я, стараясь подавить улыбку. — Вы проживаете на территории Донской демократической республики, а ратуете за восстановление в России, в том числе и на Дону, монархического режима. Значит, вы силитесь совершить переворот, низвергнуть существующую здесь власть. Как же после этого вы не революционер?

Благополучно проживая в Ростове, Панченко сотрудничал и в контр-разведке, и в органе своего союза, в газете «На Москву», которую однажды украсил таким перлом своего поэтического творчества:

Московские кремлевские,Литые, сладкозвонныеГудят колокола.Пришла вся Русь страдалица,

Святыми просветленная,КоленопреклоненнаяСклонилась у Кремля.

Кроме того, он подвизался и на поприще погромного спорта, устроив в июле или августе нападение на квартиру почтенного врача-еврея Ашкинази. Об этом поведал на процессе приват-доцент Сватиков, управляющий делами южно-русской конференции.

Процесс затянулся на четыре дня.

Публику, знакомую с судебным делом, поразило отсутствие гражданского истца. Кубанские политические круги крайне разочаровались, когда узнали, что по делу фигурирует в качестве обвиняемого второстепенное лицо. Они, видимо, ожидали, что донская судебная власть усадит на скамью подсудимых всю великую и неделимую вместе с Деникиным и его особым совещанием. И вдруг какой-то комиссионер Коврижкин!

Разочарованные, неделовитые крикуны упустили из виду, что опытный адвокат, выступив по этакому делу в качестве поверенного гражданского истца, мог легко превратить судебную кафедру в трибуну. Это дело давало множество материала для того, чтобы и на суде погромить врагов казачьей демократии.

Ростовская пресса указала кубанцам на их упущение. 4 октября «хведералисты», наконец, расшевелились. Заместитель председателя Краевой Рады Султан-Шахим-Гирей прислал телеграмму лучшему ростовскому адвокату И. И. Шику, прося его выступить поверенным гражданского истца. Шик вежливо ответил, что процесс длится уже третий день, и что суд по формальным причинам не допустит его выступления.

На Кубани нашлись такие горячие головы, которые несколько иначе реагировали на этот процесс. Вечером 1 октября неизвестный мужчина, явившись, под видом просителя, на квартиру председателя Кубанского военного суда В. Я. Лукина, уложил его на месте выстрелом в лоб. Никаких концов этого преступления не могли разыскать. Те, кто знал Лукина, расправу с ним расценивали как ответ на убийство Рябовола. Этот карьерист, ставленник Доброволии, занимался совершенно несвойственной судебному деятелю работой — политическим сыском. Говорили, что он раздобыл и передал Доброволии какие-то документы, изобличавшие «хведералистов».

Мало кто на Кубани пожалел статского советника Лукина!

Коврижкин на суде почти ничего не говорил. Кто-то, видимо, внушил ему, что молчание — золото.

Все данные против него, добытые следователем, подтвердились и на суде.

Я более всего опасался, как бы свидетель кореляк Цыгоев не изменил своего показания. Могли ведь и на него оказать воздействие. Но мои страхи оказались напрасными.

Перед судом предстал высокий, благообразный старик, со свежим лицом северянина. Медленно, несколько коверкая русский язык, как все финны, он повторил свой рассказ о том, как Коврижкин на его глазах вел тихую беседу с человеком в белой куртке и как затем оба собеседника спустились вниз, откуда скоро раздались выстрелы.

Чтобы устранить всякие сомнения в правильности показания этого главного свидетеля, я потребовал выезда суда на место преступления, чтобы проверить, мог ли Цыгоев с того места, где он сидел в коридоре третьего этажа, видеть площадку второго этажа, где, по его показанию, происходила беседа Коврижкина с убийцей.

Отправились в «Палас-Отель». Осмотрели. Проверили. Все сомнения в правдивости показания Цыгоева отпали.

— Быть-может, у вас когда-нибудь произошла ссора с этим человеком? — спросил я Коврижкина.

— Нет! — тихо отвечал подсудимый. Кроме да и нет он ничего не говорил.

— Человек под автомобилем, — охарактеризовал его в своем фельетоне, написанном по поводу суда, Виктор Севский, прослушавший весь процесс.

«Единонеделимческие» газеты старались замалчивать процесс или давали самые краткие отчеты о нем. Зато «Приазовский Край», а с его слов и кубанские газеты подробно писывали все, что происходило на суде.

На другой день я и ген. Петров представлялись ген. Ронжину, главе военно-судебного ведомства и главному военному прокурору Доброволии. Управление ген. Ронжина за год разрослось до старорежимных размеров. Начальники отделений, столоначальники, секретари, у всех по полдюжине помощников. Но коренных военных юристов, наших коллег, было не так много. Они встретили нас в месте своего канцелярского священнодействия не весьма дружелюбно. Помощник Ронжина, ген. Шабунин, один из моих ближайших приятелей, сделал вид, что не замечает меня. Почтенному и довольно грузному генерал-лейтенанту Петрову не сочли нужным даже предложить стул и заставили стоять на ногах добрых полчаса.