Шейла Фицпатрик - Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России

Использование доносов как оружия в супружеских битвах кажется, главным образом, новшеством послевоенного периода и характерно в основном для женщин. Разумеется, тут существовал инструментальный мотив — донос приобрел новый смысл, помогая предотвратить нежелательный развод. Но представляется вероятным, что женщины (в отличие от мужчин), как показывает эпиграф к данной главе, часто положительно реагировали на развивающийся патернализм партии-государства, считали себя под его защитой и использование доносов против мужей и любовников отражало эти настроения. Гипотеза, что женщины приветствовали вмешательство постсталинского партии-государства в «так называемую частную жизнь», а мужчин оно возмущало, заслуживает дальнейшей проверки.

Женщины писали доносы об аморальном поведении мужчин, рассчитывая, что их письма встретят у властей благосклонный прием. Это, возможно, объяснялось не только твердой линией государства в защиту семьи и против беспорядочных связей, но и энергичным государственным поощрением доносительства в послевоенный период: примером, в частности, может служить постановление 1947 г., согласно которому уголовной ответственности наряду с преступниками подлежали также лица, знавшие о преступлении, но не донесшие о нем (недоносители). Постановление (где речь конкретно шла о таких преступлениях, как хищение и растрата) вменяло доносительство в обязанность всем, не исключая членов семьи, и было охарактеризовано одним комментатором-юристом как «новое выражение общественного долга и общественной морали советского человека».[222]

ЧАСТЬ V.

САМОЗВАНСТВО

ГЛАВА 13.

МИР ОСТАПА БЕНДЕРА[223]

Образ плута имеет долгую историю и в реальной жизни, и в литературе. Это персонаж мирового фольклора{599}. Главная его черта заключается в том, что он всех разыгрывает, обманывает и водит за нос; тем не менее фольклорный плут, как правило, вызывает симпатию и свои проделки зачастую совершает исключительно по веселости характера, а не ради личной выгоды. Фольклорные плуты бывают озорниками, как Тиль Уленшпигель; могут превращаться в животных; часто подрывают авторитет власти и протестуют против социальных условностей; среди них есть «умельцы», способные выпутаться из неприятностей, используя все, что окажется под рукой; иногда, подобно Гермесу (или Паку в шекспировском «Сне в летнюю ночь»), они даже служат посланцами богов{600}. Значение образа плута в фольклоре толкуется на самые разные лады, но большинство интерпретаций подчеркивает его функцию ниспровергателя устоявшихся норм, чьи проказы (по словам Мэри Дуглас) заставляют людей осознать «необязательность общепринятых образцов» и показывают, что «любой способ упорядочения опыта может быть произвольным и субъективным». Как в мире бахтинского карнавала{601}, ниспровергательство это не постоянное и совсем не обязательно угрожает существующей власти: проделки плута «несерьезны, в том смысле, что они не представляют реальной альтернативы, а лишь дают радостное чувство свободы от формы вообще»{602}.

В каждом обществе и в каждой литературе — свои плуты. В современную эпоху одним из наиболее распространенных вариантов этого типа стал мошенник, прикидывающийся кем-то другим ради собственной выгоды, обычно для того, чтобы вытянуть деньги у легковерных простаков. Его литературные — а также, вполне вероятно, и реальные — архетипы создала Америка[224]. Говорят, будто «американский плут — по преимуществу бродячий торговец»{603}. На самом деле американская литература XIX в. предлагает широкий ассортимент типов мошенников, от харизматичных проповедников до продавцов «змеиного масла». «Мошенник» Германа Мелвила, классическое исследование на данную тему, написанное в 1850-х гг., показывает нам устрашающий легион подобных субъектов, которые орудуют на борту парохода, курсирующего по Миссисипи, и, прибегая ко всевозможным уловкам и личинам, заставляют пассажиров расстаться со своими денежками{604}.

В России литературная и реальная родословная плута имеет свои особенности, в частности акцент на самозванстве[225]. Классическим литературным примером часто считается гоголевский Хлестаков — молодой вертопрах, по пути из Петербурга в имение отца попадающий в небольшой городок, где местные чиновники ошибочно принимают его за правительственного ревизора и всячески стараются задобрить взятками[226]. Более древний образец русского плута-самозванца — самозванцы, выдававшие себя за царей, например Лжедмитрии в начале XVII в. и Пугачев в XVIII в.{605} В. Г. Короленко в конце XIX в. произвел от старого слова новый дериват «самозванщина» для обозначения разного рода мелких жуликов — странствующих святых старцев, самозваных инженеров, судей, чиновников, о чьей криминальной деятельности сообщала в рубрике «Происшествия» бульварная пресса 1890-х годов{606}.

В тот же период, описывая уголовный мир Киева, А. И. Куприн отметил появление нового яркого типа преступника — афериста: «Он одевается у самых шикарных портных, бывает в лучших клубах, носит громкий (и, конечно, вымышленный) титул. Живет в дорогих гостиницах и нередко отличается изящными манерами. Его проделки с ювелирами и банкирскими конторами часто носят на себе печать почти гениальной изобретательности, соединенной с удивительным знанием человеческих слабостей. Ему приходится брать на себя самые разнообразные роли, начиная от посыльного и кончая губернатором, и он исполняет их с искусством, которому позавидовал бы любой первоклассный актер»{607}. Один из приведенных Куприным примеров — Николай Савин, легендарный аферист рубежа XIX-XX вв. Среди его «подвигов» числится получение под именем графа Тулуз-Лотрека крупного займа у парижских банкиров для болгарского правительства. Благодарная нация была готова возвести «графа» на болгарский трон, но тут Савина при турецком дворе разоблачил парикмахер, знавший его в России{608}.[227]

Архетипом мошенника в советской литературе стал Остап Бендер, персонаж сатирических романов И. Ильфа и Е. Петрова[228]. Критик-формалист В. Б. Шкловский прослеживал происхождение Бендера не от русских предшественников, а от героев европейского и американского плутовского романа — лесажевского Жиля Блаза, филдинговского Тома Джонса, марктвеновского Гекльберри Финна{609}. Однако «великий комбинатор» Ильфа и Петрова явно имел предтеч и в русской{610},[229] и в еврейской{611} литературе, а также в лице реальных самозванцев и аферистов, подвизавшихся в России на рубеже веков. Подобно всякому уважающему себя мошеннику, Бендер способен с апломбом исполнять множество разных ролей, мгновенно меняя маски, и выпутываться из неприятностей, ловко импровизируя с помощью «подручных средств». Он завоевывает доверие недовольных «бывших», тоскующих по старому режиму («Двенадцать стульев»), без труда вливается в группу советских писателей, собирающихся освещать открытие Турксиба. Однако главный его талант, при всех мечтах о далеком сказочном Рио-де-Жанейро, — умение совершенно свободно и убедительно «говорить на большевистском языке», а самый испытанный прием, начиная с выступления в амплуа «сына лейтенанта Шмидта» (героя революции 1905 г.), — использование этих лингвистических способностей для того, чтобы убеждать в своей добропорядочности доверчивых провинциалов или воспроизводить повадки советского бюрократа (присваивая заодно его привилегии).

Романы о Бендере не встретили полного одобрения у властей (и, кстати сказать, у интеллигенции) из-за своего легкомысленного характера и отсутствия в них четко выраженной нравственной позиции, зато мгновенно и надолго завоевали популярность у советских читателей{612}. Хотя эпоха огромных тиражей в советском книгоиздании наступила только после 1956 г., эти две книги, печатавшиеся и вместе и по отдельности, выдержали до Второй мировой войны двадцать изданий[230]. За исключением, может быть, несгибаемого и пламенного Павла Корчагина из полуавтобиографического романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь» (1932), никто из «положительных героев» социалистического реализма в 1930-е гг. не мог похвастаться такой славой и популярностью, как Остап Бендер, и, конечно, ничьи высказывания не цитировались так часто и не были так быстро усвоены разговорной речью[231].

Тема советских мошенников нечасто возникает в работах по советской истории (примечательное исключение — недавнее увлекательное исследование Гольфо Алексопулоса, посвященное крупному мошеннику 1930-х гг., Громову){613}.[232] И очень жаль, потому что в особенности социальным историкам она помогла бы многое узнать. Мошенник на свой лад является проницательным социальным комментатором. Доскональное знание современных ему социальных и бюрократических практик для успеха его замыслов не менее важно, чем способность внушать доверие. Главное оружие ловкачей-махинаторов, о которых рассказывается на следующих страницах, заключается в умении безошибочно лавировать в дебрях советской бюрократии, вечно требующей «бумажки» и принимающей на веру любой официальный бланк с печатью, и манипулировать советскими гражданами, постоянно алчущими дефицитных потребительских товаров и хватающимися за любую возможность приобрести их «левым» путем. Они знают, как добраться до наличности (в советских условиях это означало и товарную «наличность»), осевшей в директорских фондах советских предприятий. Им известны различные каналы, по которым благодаря патронажу и блату циркулируют товары в «первой» и «второй» экономиках. Они разбираются в том, какие должности и статусы дают преимущественный доступ к товарам и услугам и как использовать для личной выгоды распространенные обычаи — например, письменных ходатайств.