Молчание старца, или Как Александр I ушел с престола - Леонид Евгеньевич Бежин

слишком умна, деятельна и эмансипирована. О, эмансипация! В глазах Наполеона, корсиканца, это был самый страшный грех. В своем Кодексе уж он постарался, чтобы от нее не осталось и следа, чтобы француженки, которые во времена революции так осмелели, стали заявлять о своих правах и активно участвовать в политике, снова притихли и вернулись к домашним очагам под опеку своих добрых и недалеких мужей. Собственно, это и породило в женской душе зачаток той неудовлетворенности, которая затем выразилась в томлении, метании, стенании и, наконец, страшном падении мадам Бовари, героини романа Флобера. Но мадам де Сталь эта участь еще не грозит. Она способна заворожить любого своим обаянием, изысканной речью, остроумием, образованностью, вкусом. И, что особенно раздражало, даже бесило Наполеона, она никогда не избегала разговоров о политике, эта несносная мадам де Сталь: напротив, отдавалась им со страстью, на которую не мог рассчитывать даже самый пылкий ее любовник.

И, конечно же, Наполеона она не щадила, беспощадно перемывая ему косточки, критикуя его и разоблачая, из-за чего ей и пришлось покинуть страну и уехать в Англию. С падением же Наполеона мадам де Сталь вернулась в Париж и двери ее салона открылись для новых гостей, вернувшихся вместе с ней эмигрантов и офицеров союзных войск, прежде всего русских (на русских – особая мода); Александр был среди них самым желанным. Ему же, наверное, доставляло особое удовлетворение победить во мнении той, перед которой Наполеон, его давний соперник, оказался в столь явном проигрыше.

Но, чтобы победить, надо чем-то пожертвовать, и пожертвовать прежде всего либерализму мадам де Сталь, ведь она была ярая, убежденная, законченная либералка. Наполеон не захотел принести такую жертву, поскольку в душе не был либералом даже тогда, когда выступал под знаменами революции. Но вся суть возвышенной, благородной и утонченной натуры Александра именно в том, что он был истинный либерал в душе. Либерал в душе – как это по-русски (особенно если учесть, что Романовы наполовину немцы)! Но при этом истинный русский либерал, каким был Александр, всегда понимает, что его либерализм неосуществим на деле, его невозможно применить к действительности, которая его окружает, преследует, повсюду лезет в глаза своей обнаженной наготой. Впрочем, Александр выражает эту мысль несколько иначе: даже не то чтобы нельзя применить, а народ не созрел. Да, конституция, избирательное право, парламентаризм – все это прекрасно, но вот беда – народная незрелость, неподготовленность, детскость. На этот счет у Александра есть множество высказываний, и среди различных оттенков в выражении этой мысли мы, кажется, обнаруживаем и такой: а так ли уж он обязателен для всех народов, этот либерализм? Может быть, своеобразию, особому характеру русского народа он вовсе и не отвечает?

Наверное, и Екатерина во многом думала так же или понимала это неким особым чутьем. Свои оттенки здесь были и у Павла, и Александр в этом смысле их прямой наследник. И вот этим-то пониманием он и пожертвовал мадам де Сталь, не стал говорить в ее салоне, что либерализм не для всех, и таким образом подвергать сомнению либеральные ценности. Напротив, он всячески превозносил их; он дал полную волю своим либеральным настроениям. Да, понимание оставил при себе, а настроения выплеснул наружу, ведь для либерала в душе самое сладкое – выговориться, исповедаться (либерал в действии больше молчит). Вот и Александр действительно выговорился вволю и по поводу Бурбонов, и об испанском короле Фердинанде, уничтожившем конституцию по восшествию на престол, и по польскому вопросу, и о крепостном праве в России. Последний вопрос был особенно щекотливым, поскольку в глазах слушателей явно читалось: как же такой либеральный монарх, как Александр, способен сохранять в своей стране крепостное право? Ведь оно ничем не лучше, чем рабство в Америке, против которого он так искренне, прочувствованно, с пафосом, с горячностью выступал, и уж совершенно естественно, что Александр не мог быть поборником крепостного права. России он прочил будущее, может быть, и не столь либеральное, как в Европе (в более сглаженных формах), но без крепостного права, хотя большинство помещиков по-прежнему за него упорно держались. Но Александр сумеет сломить их упорство. В необходимости отмены крепостного права у него нет ни малейших сомнений, но вот когда это может случиться? Ответ Александра следует воспринимать и как дань его особым, несколько даже экзальтированным либеральным настроениям, и как прекрасную мечту, которой суждено было осуществиться лишь через полстолетия: «С Божией помощью крепостное право будет уничтожено еще в мое царствование».

Что думал при этом Феодор Козьмич? «… еще в мое царствование», – это говорит тридцатисемилетний Александр. Значит, этому царствованию положен предел. Наполеон побежден, Европа освобождена, – значит, остается завершить последнее – уничтожить крепостное право, и тогда… тогда можно сложить с себя бремя власти и уйти. Мы уже убедились, как настойчиво преследует Александра это желание, и любое его высказывание о сроках, пределах своего царствования невольно соотносится с ним.

Разумеется, мадам де Сталь не услышала этого в его словах, а услышала совсем иное, близкое и понятное ей, заставившее умильно воскликнуть: «Что за человек, этот император России! Без него мы не имели бы ничего похожего на конституцию. Я от всего сердца желаю всего того, что может возвысить этого человека, представляющегося мне чудом, ниспосланным Провидением для спасения свободы, со всех сторон окруженной опасностями».

Как все перемешалось в женской голове! С Александром они беседовали очень много, подолгу, и в присутствии публики и наедине, и некоторые его выражения мадам де Сталь усвоила как свои. И прежде всего она переняла у него привычку, столь свойственное ему обыкновение во всем ссылаться на волю Провидения, все приписывать этой воле. И вот получается, по мадам де Сталь, что у Провидения нет иной заботы, кроме как спасения свободы в Европе от происков ее врагов.

Итак, по этому отзыву просвещенной и эмансипированной женщины видно, что Александр в ее мнении победил, и это, повторяем, не могло не приносить ему удовлетворения. Однако к одной победе он добавил и другую и, уделяя внимание женщине, раздражавшей Наполеона и враждебно настроенной к нему (правда, после возвращения Наполеона с Эльбы это отношение изменится), проводил время в кругу женщин, ему близких, им ценимых, даже боготворимых. Он наносит визиты двум супругам Наполеона – Марии-Луизе, дочери австрийского императора Франца, законной императрице, и покинутой Жозефине, и коротает долгие вечера в обществе дочери Жозефины королевы Гортензии. При этом Александр не только борется с тенью Наполеона, проявляет великодушие к его семье, учтивость и галантность истинного победителя. Он знает, как его поведение неприятно для Людовика XVIII: королю, конечно, донесут, что русский монарх,